— Ясно, ясно, — я покачал головой, изображая профессиональную досаду. — Дайте-ка я его осмотрю, а то вдруг и правда что-то серьезное и ему нужна экстренная помощь и госпитализация.
Они расступились. Мне показалось, что для них было облегчением передать его мне, а самим вернуться к своим прямым обязанностям. Продолжать сторожить Севера. Я подошел к Сашке, положил руку ему на лоб, потом двумя пальцами нащупал пульс на шее. Не уверен, что врач бы повел себя в этой ситуации именно так, но это не вызвало никаких подозрений. Видимо в медицине они знали не больше моего. Его кожа была прохладной, пульс бился ровно и сильно — ритм здорового быка, а не умирающего человека. Наши глаза встретились на долю секунды, когда он приоткрыл их. В его взгляде читался один единственный вопрос: «Что дальше будем делать?»
— Григорий, с вами все в порядке? — спросил я громко, для протокола.
— Что-то… В сердце закололо… — прошептал он, мастерски немного закатывая глаза. — И голова… Кружится…
— Пройдемте со мной, — сказал я решительно. — В палату этажом ниже, там я вас и обследую. Тише, тише, опирайтесь на меня, — такой был у меня план на дальнейшее отступление.
Я протянул ему руку. Он сжал ее железной хваткой, подтянулся, встал на ноги, пошатываясь для убедительности.
— Спасибо вам за реакцию, — обратился я к охранникам, кладя руку Сашке на плечо. — Сейчас я его осмотрю. Может, просто перенервничал, давление поднялось из-за всех последних событий. А может… — я сделал многозначительную паузу, — … ну, вы понимаете, в нашем деле никогда нельзя терять бдительность, нужно следить за своим здоровьем. Спасибо еще раз большое, и не смею вас больше отвлекать.
Они кивнули, явно довольные, что могут вернуться к своему своему спокойному дежурству у двери, за которой скрывался Север и ожидал своей судьбы.
Я повел Сашку под руку по коридору, прочь от охранников. Шли мы не спеша, как подобает врачу и ослабленному пациенту. Спиной я чувствовал их взгляды, но они быстро отцепились. Мы свернули за угол, и я ускорил шаг.
— Пожарная лестница! Быстро! — прошептал я.
Мы открыли дверь и оказались в нужном месте. Я не побежал — полетел вниз, перескакивая через несколько ступенек, чувствуя, как Сашка, тяжелый и громоздкий, с грохотом бежит за мной.
— Выходим так же, через окно. Если пойдем через главный выход, то могут появиться ненужные лишние вопросы! — бросил я через плечо.
Мы были уже на первом этаже. Резко распахнули дверь в знакомый коридор. Пусто. Десять секунд — и мы в том самом туалете. Халаты, скомканные, мы бросили в раковину. Маски сорвали, сунули в карманы. Я первым вылез в уже совсем темный, пронизывающий холодом вечер, за мной отправился Сашка. И вот мы снова в кустах, на промерзшей земле.
До машины мы добрались молча, пригибаясь, используя каждую тень, каждую неровность рельефа. Только когда дверь «Витязя 3000» закрылась и двигатель зашумел мощным басом, мы оба выдохнули. Я вырулил со стоянки, не включая фары, и лишь на выезде на пустынную дорогу залил асфальт светом.
Я смотрел на дорогу, пока мой друг не нарушил тишину.
— Леха… — голос Сашки прозвучал негромко. — А каково это?
Я взглянул на друга. Он сидел, откинувшись на подголовник, и было ясно, что он чем-то сильно задумался
— Что «каково», дружище?
— Ну… Когда убиваешь другого человека? — Сашка спросил то, о чем другие узнавать боятся.
— Не знаю, брат! — честно сказал ему. — Я никого еще не убивал.
Сашка медленно повернул голову.
— В смысле? Он что, уже был мертв, когда ты зашел в палату?
Я слегка рассмеялся.
— Да нет, живее всех живых. Это же Север. Думаешь, его простые пули возьмут? — я попытался сделать голос легким, шутливым. — Иногда мне кажется, что для него нужны либо серебряные, либо осиновый кол. Все остальное с этим вурдалаком не сработает.
Но шутка не была понята. Сашка даже не улыбнулся. Он смотрел на меня в растущем недоумении от сказанных мной слов.
— Как — жив? Так он же теперь нас всех… Он отомстит, когда выйдет! Мы что, зря всю эту… Херню делали? В больницу попали? Халаты эти надевали? Рисковали? Леха, я тебя вообще не понимаю! Что там произошло?
— Тише, тише, дружище! — я пытался успокоить братишку. — Он никогда не выйдет.
— Как «никогда»? Его посадят, да, надолго, но… Он же может сбежать…
— Его не в обычную тюрьму же отправят! Ты сам подумай, какого масштаба фигура, — перебил я друга. — Его отправят в заморозку. В «Ледяной Куб». За все, что он натворил. Это уже решено, я уверен. А оттуда не сбегают.
Сашка замер, переваривая информацию, а я продолжил:
— Я понял там, в палате, что мы не такие, как он. И не будем играть по его правилам. Его смерть была бы для него выходом. Избавлением. А так… — я выдержал паузу. — А так он будет жить. Вернее, будет существовать. Будет всегда знать, что проиграл, и оттуда, из своего своего ледяного ада, он нам ничего не сделает! НИ-ХРЕ-НА!
Сашка молчал долго. Потом, медленно, как бы нехотя, кивнул. Понял ли до конца? Вряд ли. Но принял. Потому что доверял мне.
— Заморозка… — пробормотал он. — Ну, хрен с ним, с Севером. Лишь бы не вылез.
Я улыбнулся в ответ, включил музыку. Громко. Что-то драйвовове, с громким басом, что заглушило бы все оставшиеся вопросы. Мы ехали молча, каждый у себя в мыслях, но наконец-то мы были спокойными.
Я довез его до дома. Заглушил двигатель. Сашка потянулся к ручке, но на мгновение замер.
— Теперь все будет по-другому, да, Леха? — спросил он.
— Все верно, Сашка, — сказал я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Теперь все будет по-другому! Так, как мы захотим!
Мы пожали руки. Он вышел, и его крупная фигура медленно растворилась в темном проеме подъезда.
Я