– А типа ты теорию уже изучил?
– Типа проштудировал, – сказал Никита и, подхватив Нику, посадил ее к себе на колени.
В полной темноте они просидели около часа, перешептываясь и целуя друг друга очень осторожно.
Никита достал из кармашка значок и дал Нике.
– Это что? – спросила она, разглядывая в полумраке блестящий металл.
– Я еще летал… с парашютом. Я стану военным, стану прыгать… стану летать. А ты будешь ждать меня, как положено девушке.
– Ну хорошо… Это мне?
– Это тебе, – гордо сказал Никита, заглядывая Нике в глаза, на которые от чувств накатились девичьи слезы.
– Это очень приятно. Но я не вижу себя женой парашютиста…
– Тогда для тебя я стану кем-то еще.
– Стань, пожалуйста, кем-то еще! – сказала Ника и поцеловала Никиту в лоб, а потом приколола значок на свою кофту.
Никины пальцы ходили по голой спине Никиты, рисуя круги и буквы. Он разгадывал эти буквы и внимательно, через свет, падающий на колотые стекляшки окон, смотрел на Нику.
– Ты как Мадонна. С тебя можно писать картины, – сказал он. – Я был бы даже не против пролежать полжизни на строительных лесах и писать тебя на мокрой штукатурке.
– Откуда ты такой умный?
– Это школьная программа.
– Как ты, кстати, школу кончил?
– Быстро. И очень хорошо. Я был лучшим. Я всегда лучший. Был, есть и буду.
– А я не очень…
– Как, ты не школьница?
– Не прикалывайся.
– А я до пятого класса учился плохо. И моя классная сказала: а, этот Цуканов дурачок. Ничего у него не получится. Дурачком будет. Меня так это… ранило, что ли. Я как дал, как дал… И, в общем, получил красный диплом. Но для них я все равно буду дурачок Никитка. И мне это сильно не нравится. Они привыкли, что вокруг люди одного разлива. Я не такой. Я не их разлива.
И Никита клацнул зубами. Ника вздрогнула.
– Не вздрагивай, – шепнул он ей в волосы. – И расти косу. Я тебя в том году видел. То есть я мельком видел, когда ты по берегу шла с младшим Березовым. Ты… ты хорошая.
– И всё? – возмутилась Ника.
– Пока всё. Пока не надо торопиться. Я тебя еще буду радовать.
– Или печалить, – сказала Ника тихо.
– Такова жизнь, – ответил Никита, прижимаясь к ней. – Или печалить.
Значок с парашютиком так и остался на той старой кофте, которую еще до разрушения дома Ника свернула и бросила в сумку для Любки. Кофта Любке приглянулась, хоть и старая, а она была теплая и целая. Так получилось, что бежать из интерната пришлось в ней. Кофта была по цвету темно-зеленая, и прятаться в ней было легко. Только когда Саньку хохлы стали забирать, Любка эту кофту ему отдала. Так его и убили в этой кофте.
Видимо, Санька ее набросил на плечи и потерял на пути к берегу.
Ника, проходя там за водой, взяла чуть левее от смрадного запаха, выше по течению, чтобы набрать хорошей воды. Мало ли кто там лежит? А это был Санька.
Но вот что-то зеленое, похожее на небольшую копёнку водяной травы-крапивки, которую вылавливают дети, очищая место для купания. И на этом что-то мерцает.
Ника увидела свою кофту, и ей стало не по себе. А почему та здесь? Она же забыла про этот значок, что он был приколот к кармашку. Ника отстегнула его с чувством чуда, сразу вспомнив тот вечер, то приключение… с теми мыслями, что это Никита подает ей знак, мол, все будет хорошо. Пройдет и этот кошмар.
32
Неожиданно Никита в двадцать втором году встретил Ярика на «Азовстали», и если его уже ничего не удивляло, то в тот момент он был очень сильно удивлен.
Только широко раскрытые глаза Ярика, с которым он учился, с которым он поступал и пролетел в первый раз, но потом оказался в одной снайперской паре, просто сразили его наповал.
Они прочесывали пересеченную местность, таскались там в «леших», ели из одного котелка, делились сигаретой.
Ярик на третьем курсе дал Никите прочесть книжку Асова про славянских богов. И сам впал в это все с головой. Никита тоже так сначала увлекся. Придумал себе позывной – Баюн. В то время было вполне нормально для курка искать себя. Та еще работа.
Словом, Ярик тоже придумал себе позывной: Бран. На том и остановились. Бран был лучше – первый в паре, Баюн второй. Брану стрелять по наводке Баюна, а всё готовит второй номер. Не пехотный снайпер, что сидит в застройке, а такой вот странник в сраной шерсти, зеленой, которая лезет, лежачий самурай с застуженным всем, пока ждешь цель… Сами зеленые пацаны, но Бран все равно был лучшим.
Тимур его взял на «Азовстали», когда он выходил. И вышел бы этот Бран со своей эсвэдэшкой, испещренной резами – за каждой жизнь. Жизнь своих.
Сколько после учебы раз Ярик приходил к Никите в гости, на работу… Трепались, делились мыслями. А как шутили!
Ярик был мажором, отец дал ему денег, и тот открыл стрелковую школу, ну, скажем так, для тех, кто хотел научиться метко стрелять из игрушки… Но потом эта школа стала вовсе не игрушечной. Ярика позвали преподавать в учебное заведение, где он вырастил несколько потоков снайперов.
Не оставляла его обида на Никиту.
– Говно твои книжки, – сказал Никита откровенно, наигравшись в язычество, но Ярик этого не смог забыть.
После четырнадцатого года его видели на Украине.
В России его школа больше не работала – теперь он преподавал снайперское дело «азовцам». И сам был среди них своим. Вот это получился странный поворот…
Никита и Тимур принимали «азовцев» в Мариуполе. Никита бы не заметил его, если б не Тимур.
Тимур, тоже земеля, друг, однокурсник, с которым Никита пуд соли съел, не узнал бы в обросшем арийце Ярика. Только по глазам, только по дате рождения. Второе августа.
– А ну… Подожди-ка…
Ярик мог бы выйти. Потом из Турции «азовцев» освободили, и все вернулись на Украину почти сразу, разведбат ГУР, «Кракен», всякая нацистская шобла растворилась среди недонациков. Но Тимур вычислил Ярика.
И Ярик, убийца и предатель, не успел проскочить.
Он сел надолго.
Никита радовался, что случайно не убил его, что Ярик пошел по этапу невредимо, что ему башку нигде не свернули. Что он будет жить за свои черточки – ну, это был полный абзац!
Но пока он ездил к Никите на работу,