Никто долго его не находил, до самого освобождения.
* * *
Когда в Никиной юности начинался сбор грибов, бабуля бегала по лесу со скоростью света.
Опята она несли ведрами, свинушки, к счастью, уже не брала. Эта бесконечная варка, чистка и закрутка грибов выбивала Нику из колеи. Погулять было некогда. Никита торчал в своем городке, пошел учиться в какой-то кадетский кружок, где их вывозили на аэродром.
Там Никита впервые прыгнул с парашютом. Потерял красивый образок, подаренный ему Никой в день крещения Артемки в Судже. И очень печалился из-за этого. Ему вручили значок с парашютом, и он отдал его Нике, потому что больше ничего не мог ей подарить.
В тот год, когда Никита понял, что определился со своей жизнью и не свернет с избранного пути, Ника не спешила ехать на учебу. Хотела последний августовский день провести с ним.
Бабуля не очень привечала жениха, называла его голоштанным и божилась, что у Никиты и семья-то какая-то дикая, не очень хорошая семья, мать там рулит, а Нику сразу назвала плохим словом. Вернее, сказала подружкам, что таких, как Ника, у Никиты будет еще тьма.
Мать Никиты, конечно, ошибалась в том, что будет таких тьма. Если б Никита перед ней не пластался, он бы отбил свое право на счастье. Но не смог устоять перед мыслью, что Ника первая, а значит, будут и другие, лучше!
Через года он понял, что лучше не будет. То есть нельзя сказать, что Никита не осуществил материн замысел и страдал от недостатка женского внимания. Но Ника уже почти растворилась в тех воспоминаниях, которые достаешь лишь по праздникам, и оттого они бледны, ломки и рассыпаются на глазах, будто высохшие стрекозиные крылья и коробочки иссохших жуков.
Лучше не сорить, спрятать подальше. А тогда, много лет назад…
В тот последний августовский день Лариска, подруга Ники, подговорила свою младшую соседку Ирку грабануть магазин и толкнуть бухло нормальным, так жители села называли инвалидов-детдомовцев. У них были пенсии, а значит, деньги, и санитарки не очень их обыскивали.
Итак, договорились в ночи, в тишине пойти в сельпо.
Лариска потирала ладошки, ей было любопытно, как это так. Вскрыть дверь, влезть в магазин…
На стрёме обещался постоять Игорек Носов, тогда еще молодой и борзой.
Ника с Никитой, сидя у костра в берегу, решили в ту же ночь покататься на коне деда Бормана, пасшемся у сельпо. Ночью в Надеждино коней привязывали неподалеку от дома, на воздухе.
– А потом мы его вернем назад, – сказал Никита, которому тоже было интересно поозорничать. – Только прокатимся.
Ника была готова с ним идти на любое дело!
– Только ты первый! – пропищала она в предвкушении приключения.
Как только они прибыли к борманову двору, где на лужайке через дорогу, опустив голову, дремал напасшийся конь, и Никита стал его отвязывать, пока Ника схоронилась в кусты, по Набережной пробирались Лариска, Носов и Ирка.
Никита отвязал коня и, прыгнув на него, понесся вперед, к интернату.
Ника ждала его в кусту бузины.
И вдруг она услышала у магазина страшный хруст, стук и шепоты. Ника замерла, став в куст. Если это Борманов-дед, хана им.
Хоть и глухой, но не слепой же, а у него ружье есть наверняка!
Никиты до сих пор не было.
Возле магазина почти прекратились громкие звуки, теперь они были тихие и проникновенные. По укромному постукиванию бочков стеклянных бутылок и бережному с ними обращению было очевидно, что воруют алкоголь.
«Ах вы свиньи…» – подумала Ника, но решила дождаться Никиту.
Он ехал от интерната, конь летел как стрела. Поравнявшись с магазином, конь прыгнул на ступеньки, пытаясь скинуть седока, покрутился и заржал.
– Менты, менты! – вскрикнула Ника.
Никита метнулся к прутку, соскочил и, быстро привязав коня, подбежал к Нике.
– Какие менты?!
Из-за магазина выбежал Носов, задыхаясь и повторяя:
– Ёж же твою медь, Господи, воля твоя!
За ним бежали две девичьи фигуры, звеня бутылками.
Это были Лариска и Ирка.
– Ховайся! – кричала Лариска.
И все трое разбежались от магазина врассыпную. Лариска к дому, Носов к себе в лес, а Ирка на Набережную.
– Етить же твою колотить, воля твоя! – басил Носов.
Ника и Никита, схватившись друг за друга, стояли в кусту бузины и старались хоть что-то разглядеть.
– Что это было? – спросил Никита, потирая обритую голову.
– Это, похоже, был грабеж средь небелой ночи.
– Это я их шуганул?
– Ага!
– Бог не фраер, Никуль. Это ведь Лариска… Ох, добегается!
И Никита качнулся, чуть не уронив Нику. Но тут же выровнялся.
– Я там немного полетал.
Ника удивленно посмотрела на Никиту.
– Как это – полетал?
– Там когда из темноты выехал на газах, конь, походу, ориентир потерял. И дальше свет от фонаря, он на границе света и темноты как тормознет… Я и полетал.
И Никита показал дыру на локте рубашки, через которую сочилась кровь.
– Тебя надо обработать. Иди домой, намажь йодом.
– Нет, идем со мной…
Они пошли к фельдшерскому пункту, который был открыт настежь.
В его прихожей и коридорчике, где стояли резные деревенские лавки из старого времени, уже давно свили гнезда стрижи.
Шкафчики были взломаны, в них завелись мыши. Но упаковки стерильного бинта и ваты лежали в контейнерах под ключом.
Никита открыл ящик ключиком, лежащим под половичком у входа в пункт.
– Откуда ты знаешь, что тут ключики и шкафчики?
Я думала, заброшено все.
– Ну… один раз в неделю тут служит медсестра, которую я знаю. То есть моя двоюродная сестра. Однажды она даже роды принимала здесь. У кошки.
– Ого, – вздохнула Ника. – Неужели тут есть такие люди, которые не считают кошек гадостью?
– Не все же… Это была кошка интернатовская. Домашняя. Любкина.
– Понятно.
Никита достал вату и бинт, стащил рубашку и подал Нике в руки.
– А спирт? – спросила Ника. – Или йод.
– Мотай так. И еще у меня тут вот… – сказал Никита, показывая на небольшую ранку у верхней губы. – Но тут мотать не надо, тут можно просто поцеловать…
Ника замотала ему руку и, пока заматывала неумело и даже с удовольствием, смотрела на его голую грудь и на лицо с чуть пробивающейся щетинкой.
– Ты хотя бы бреешься уже?
– С четырнадцати лет! – важно сказал Никита.
– Меня могут посадить за растление малолетнего.
Никита рассмеялся и, крепко и цепко схватив ее за запястье, сказал шепотом:
– Ты плохо знаешь сельских пацанов.
– А ты-то девок городских знаешь?
– Я бы сказал,