– Що, опять? – вспоминая первую оккупацию и стреляние из офицерского парабеллума, улыбнулся Голый.
– Что значит опять?!
Да, опять. Не прошло и ста лет.
Определили их на жительство на краю урочища Святое, в лесу разбили палаточный лагерь с трехэтажными нарами.
На третьем этаже спали молодые, кто мог залезть.
Внизу бабки.
Бабки крутились, храпели, как пьяные гвардейцы, рыдали и качали нары.
Голый, как истинный интроверт, не спал три ночи.
Потом ему выдали одежду и попросили больше не ходить в трусах при женщинах.
Это была точка.
К тому же Голому снилась мать, умоляющая спасти машинку «Зингер». А это он никак не мог игнорировать!
Голый слез с верхних нар и вышел в темноту.
Где-то краснело заревом небо. Это горела солодовня на краю райцентра.
Голый был без вещей, как латыш, поэтому пошел домой, ориентируясь по звездам.
К вечеру следующего дня он был в Апасово, пройдя шестьдесят километров залпом, лишь однажды омывшись в речке Крепне вместе с одичавший гусиной толпой.
Подходя к дому, Голый заметил, что у Рубакина живут военные.
Козы мирно паслись под яблонями, козел Симеон, утробно вскричав, рванулся к Голому, кивая бородатой мордой. Голый тоже его немного смущенно обнял и пошел домой.
Военные пришли к нему сразу. Видно, подумали, что хохол.
– Ах ты говно! Тебя же вывезли!
– Я хочу за скотиной ходить! – заметил Голый без обиды.
– Ах, так тебе курей жалко? Из тебя уже песок сыпется, наши пацаны гибнут, спасают вас! А вы что же, a?
– Я… вернулся управляться, – неумолимо сказал Голый, поднимая с полу истоптанный портрет Порфирия Иванова.
– Да и пошел ты.
– А хозяина хаты, где вы живете, так и не найшли? – спросил Голый у военного.
Тот посмотрел на него, как на вошь.
– А шо, был хозяин?
– Был… – вздохнул Голый. – Да при хохлах пропал…
На это ему нечего было ответить.
Голый на самом деле не боялся. Он переживал за то, что козы пропадут без доения, как пропали коровы; теперь даже если хозяйские коровы и выживут, их все равно сдадут на мясо. Дойки у них отмерли.
Ночью на рубакинский дом налетела «баба-яга», и попутно загорелся по очеретяным поветям сарай и дом Голого.
Парни, которые орали на него, все погибли под обрушениями… Огонь перекинулся на утлые убогие хижины Голого. Он едва успел побежать открыть сарай с козами и выпустить индоуток и кроликов.
И снять собаку с цепи.
Но главное, что он успел лишь слегка опалиться, лишиться волос, кустами растущих у него на голове, но вынести «Зингер» и портрет Учителя.
Собственно, утро он встретил в яблонях, обняв козленка, в компании Симеона Гордого, его жен и портрета Порфирия.
Три дома сгорели меньше чем за час.
Наверняка хохлы посмеялись, видя, как человек в трусах сидит в саду, как щиплют траву козочки, как блестят краснобокие, отчаянно красивые сентябрьские яблоки. Те яблоки, которые уже никто и никогда здесь не сорвет.
31
В интернате у Ники были давнишние друзья. С начала нулевых она дружила с Санькой и Любкой. Эта пара детдомовцев, которым не выдали жилплощадь после совершеннолетия, может быть, и выглядела немного странно, но дурачками они не были. Обычно таких сирот в девяностые распределяли по ПНИ, а их жилье уходило в администрации населенных пунктов, кому оно было нужнее.
Ника все время навещала их. Санька носил прозвище Сокол из-за фамилии, и Любка тоже стала Соколиха. Ника приезжала в пандемию, чтоб передать Соколам гостинцев, но их заперли в интернате и не выпускали. У них был злой директор, какой-то там эффективный менеджер, его не любили. И он как только не экспериментировал со своими подопечными. Словом, не получилось Нике увидеть в пандемию ребят.
А с начала СВО поменялся директор и выпускал инвалидов немного погулять по двору.
Интернат находился на козырном месте, на слиянии двух рек, там на бывшем мельничном пруду громоздились ледниковые валуны, иногда целыми кучами. Ника часто взбиралась в юности на валуны и высвистывала Любку или Саньку.
Санька выглядел с годами уже не очень, потерял зубы, облысел, рот его, постоянно приоткрытый, однако, всегда улыбался. Любка с годами почти не изменилась. Она так же с какой-то отчаянной страстью кидалась на Нику – обнять ее, приподняв над землей, и щурила радостно лисью мордочку с огромными, немного дурными голубыми выпуклыми глазами.
Ника жалела Соколов, хотела как-то им помочь, ведь те жили по правилам инвалидского общежития. Им выделили как семейству комнату, но завести разрешили только кошечек.
Любка как-то забеременела, очень давно – санитарки и медперсонал прошляпили это дело. Худая Любка мечтала о ребенке, но главврач с ужасом увидела как-то ее живот, и Любку отправили в гинекологию.
Ребенку было уже шесть месяцев, и Любка больше не беременела. В этом заключалась ее трагедия, которую она осознавала, в отличие от других инвалидок, которых стерилизовали вовремя.
Когда интернат эвакуировали, у Любки отобрала кошек ветврач, живущая на селе, и усыпила. Она усыпила также и собак инвалидов, которых с собой было не увезти.
Теперь эта куча животных гнила на заднем дворе интерната…
А Любка с Соколом во время эвакуации потерялись.
Это был их единственный шанс выйти оттуда. Поэтому, когда начали эвакуировать интернат, они спрятались в фельдшерском пункте.
Им повезло. Их искали, но ехать пришлось немедленно, и поиски были остановлены. Вывезли инвалидов и документацию. В интернат зашли хохлы, и Соколам было некуда вернуться. Они почти сразу пожалели, что не уехали с остальными в другой интернат. Хотя другой любой был хуже. Потому что инвалидов было пятьдесят два человека, тут они жили привольно, а там их посадили в запертые палаты, распределили по больницам, и умирать они начали уже в сентябре. От стрессов, от тоски, от плохого ухода.
Ника очень горевала, что потеряла след Соколов. Где она найдет их теперь?
Но заглянуть в подвал фельдшерского пункта ей в голову не приходило. А там в погребе, который был также складом для почтового магазина, прятались Соколы. И самое интересное, они там ни в чем не нуждались, пока их не нашли хохлы.
Саньку увели на берег в вётлы, а Любку отволокли к другим мирным, в хату старого Бормана и закрыли там.
Также там сидели и рабочие с фермы, и бабули, которых хотели перекинуть за кордон, чтоб потом обменивать на своих. До самого штурма и освобождения Любка не знала, что там с Санькой.
Если бы Санька вел себя немного поинвалиднее, его бы