— Может, тоже пойдем в купе? — подошел ко мне Дима.
— Да, вы с Ритой идите, а я — только когда все зайдут, — важно ответила я.
И вот, когда до отправления оставалось каких-нибудь пять минут, к нашему вагону подбежал запыхавшийся Игнатенко — тот самый сотрудник КГБ, с которым мы беседовали в маленьком кабинетике резиденции. С первого же взгляда на его перекошенное лицо мне стало ясно — хороших вестей не жди.
— Где Устиновский? — крикнул он мне на ходу.
— Пойдемте, отведу вас в его купе, — ответила я, устремляясь за ним.
— Товарищи пассажиры, мы уже отправляемся! — запротестовали проводники, загораживая вход в вагон. — Даже провожающие уже вышли!
— Мы на одну минуту, — заверил их Игнатенко, показав свое удостоверение.
Я постучала в купе Устиновского, и тот моментально открыл. Вместе с сотрудником КГБ мы вошли внутрь. Я плотно задвинула дверь.
— Зверяко и его супруга мертвы, — сообщил Игнатенко в ответ на вопросительный взгляд Федора Дмитриевича.
— Допросить успели?
— Да, один раз допросили, но они ничего не рассказали, не назвали ничьих фамилий. Собирались снова допросить, а тут такое! В общем, никаких ниточек. Кто их курировал, кто куда направлял — осталось неизвестным. Все, что есть — это тот «дипломат», карты да вот ее показания, — он манул рукой в мою сторону.
Устиновский в бешенстве отвернулся к окошку и обхватил голову руками. Честно говоря, впервые видела его в таком состоянии.
Игнатенко попятился и побежал к выходу из вагона.
Поезд тронулся вовремя.
Я с минуту постояла в тамбуре, наблюдая, как одна из проводниц начала свои дорожные хлопоты. Потом медленно пошла к своему купе. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, что говорится. Удалось повлиять на ход истории, да-да. И что-то изменить, конечно же. И вообще…
Не было никаких сомнений в том, что те самые мощные темные силы, с которыми сотрудничал Зверяко, его и прикончили. И нетрудно себе представить, на что эти силы способны. Именно они поставят Мишку-пакета на должность генсека, и спрашивать никого не станут. А если он их не устроит, то кого-нибудь другого подходящего.
Белорусское КГБ, надо полагать, после такого провала ждут немыслимые проверки, многие полетят со своих должностей. Недаром же на Игнатенко страшно было взглянуть.
Вот только что это изменит? Машерова с дороги убрали, как пылинку. Устиновского пытались отравить и, вполне возможно, еще не раз попытаются. И это только то, о чем мне известно. А сколько еще всяких подрывных мероприятий они проводят? Каждый день, каждую минуту, на всех парах подгоняя наше великое государство к развалу.
В отчаянии я подумала, что надо все же попросить Диму, чтобы срочно переводился куда-нибудь. Хоть в Германию, хоть на Дальний Восток — неважно. И Вадим с Тонькой тоже пускай уезжают подобру-поздорову в родные пенаты. Надоело все! И никакие показания я больше давать не буду! Иначе что мне потом — переживать, что они меня найдут и что-нибудь подстроят? Трястись за свою жизнь? Вон Ольга ничего никому не рассказала и правильно сделала! А в том, что ее так избили, я и виновата. Должна была тоже промолчать скромно.
Да уж, тысячу раз прав был дед, когда объяснял мне, что, чем выше поднимаешься, тем тяжелее! Точно, чистые погоны — чистая совесть!
А впрочем, отчаяние — не самый лучший советчик, не правда ли? — всплыла вдруг противоположная мысль.
Хоть в Германии, хоть на Дальнем Востоке после распада Советского Союза везде и всем придется несладко. Насколько я помню из истории, наши войска из Германии выводили, не предоставляя офицерам никакого жилья.
Так разве стоит рубить с плеча? К тому же, неизвестно, как поведет себя после всего случившегося Федор Дмитриевич. Может, как раз сейчас он и примет решение возглавить страну в самое ближайшее время. Взять бразды, так сказать, в свои собственные руки. И тогда мне нечего будет бояться.
Или, что вполне возможно, на Лубянке решать закрыть дело Зверяко и забыть о нем. И тогда я перестану быть свидетелем, и тоже нечего будет бояться.
Открыла дверь своего купе, и сразу же попала в веселую неразбериху и суету — Дима с Риткой хлопотали по обустройству нашего дорожного быта. Расправляли белье на полках, доставали еду и печенье к чаю. Хоть ехать всего ничего, и утром мы уже будем в Москве, а все же хочется добраться с комфортом.
— Так что ты решила, с нами остаешься или поросишься жить к папе? — устало спросила я у Ритки, которая успела залезть на свою любимую верхнюю полку с книжкой в руках.
— Мам, ну говорили же уже об этом, — невозмутимо отозвалась она, — с вами, разумеется.
— И ты понимаешь, что должна соответствовать? — уточнила я на всякий случай. — Никаких истерик, никаких записочек?
— Ну зачем ты напоминаешь, мне же и так стыдно, — она укрылась пледом, потому что из открытой фрамуги дух прохладный вечерний ветерок. — Я понимаю, что живу в приличной семье. И должна вести себя как положено.
— В самом деле, чего ты к ней прицепилась, — урезонил меня Дима.
— Не помешает, — угрюмо ответила я.
— Подумать только, утром будем дома! — радостно констатировала Ритка. — И я наконец-то снова увижу Хомочку! И наконец-то сяду за пианино! Ой, а папа с теть Тоней с нами домой поедут?
— Пока с нами, куда ж их девать, — с досадой пожала я плечами, — надеюсь, скоро им помогут решить квартирный вопрос. А если нет, то они уедут домой.
— Может, там для них лучше будет, — философски заметила девочка, — да и папа сказал, не будет он скитаться в Москве по общежитиям.
Проводники тем временем решили негромко включить музыку. «Молодость моя Белоруссия, песни партизан…» — разлилась по вагону мелодия одного популярного ансамбля.
А я переводила взгляд с Димы на Ритку и думала — вот же оно, мое самое главное в жизни счастье! Моя семья! Мои самые любимые люди, с которыми я могу связывать надежды на самое лучшее, самое светлое будущее.
И мы замечательно провели время в дороге — пили чай, делились впечатлениями от