Ознакомительный фрагмент
действительно записывал. Так что материала хватало, и с помощью нейросетки он смоделировал голоса, сделал их практически неотличимыми от оригинальных, смешал с настоящими звуками ресторана, и оригинальными кусками записи, со звуками авто и производственного помещения. Получилось максимально убедительно и натурально.А я, честно говоря, был в полном шоке, подумав, насколько трудной становилась работа сыщиков и следователей в мире, где ничего не стоило наплодить фейков, которые невозможно отличить от настоящего. Щёлк, и готово. Фокус-покус…
— На самом деле, отличить можно, объяснил мне Миша. Экспертиза покажет. Но у меня отработан специальный алгоритм, мы эту запись прогоним несколько раз через другую сеть и сделаем её максимально похожей на естественную, уберём стыки, выровняем уровни, и всё будет тип-топ.
Я очень сомневался, что Давид Георгиевич будет отсылать эту запись на экспертизу. В лучшем случае он пошлёт её Ширяю, чтобы тот послушал, чем тут заняты люди на местах.
Пришла очередь говорить Никите.
— Ты, Бешметов, — сказал он, — думал, что в тот раз выкрутился? Нет, я убью тебя снова. В каком бы виде ты ни возвращался из пекла. И я буду снова посылать тебя туда. Снова и снова. Вот в моей руке пистолет, из которого я выстрелил в тебя тридцать лет назад.
— Вы, Никита Антонович, серебряную пулю туда, может, ещё заканифолите? — спросил я. — Какую-то хрень несёте, если честно.
— Где мои документы? Где они?
— Не надо, про документы, пожалуйста. Серьёзно думаете, что я ограбил… эээ… Екатерину.
*— Екатерину? Ты, сука, меня ограбил!
— И что я там у вас забрал?
— Деньги и документы. Я знаю… Ты… Ты хочешь отомстить, тварь. Но ты не на того нарвался. Ты думал, что сможешь пить мне кровь. Ты залез в мой сейф и думал, что документы там.
Никита засмеялся мефистофельским смехом.
— Но там тебя ждал кутак обрубленный.
Он снова засмеялся.
— Те бабки, которые ты там взял, можешь оставить себе.
— Какие бабки? Чего вы несёте?
— И тогда ты решил поехать к моей тётке в деревню и поискать документы там! Потому что ты увидел фотографию в сейфе, где мы с тобой стоим у моей тётки в деревне, да, Бешеный?
— Мне кажется, у нас разговор как-то не клеится…
— Не клеится. Сейчас склеится. Сейчас у тебя ласты склеятся! Сейчас я тебе просверлю дырочку в голове и посмотрю, как ты в очередной раз сдохнешь. Но предупреждаю: в третий раз ко мне не приходи. В третий раз я отрублю тебе башку, а тело разрежу на несколько частей, каждую часть сожгу и высыплю в разных местах этого мира. Ты понял меня?
Я не ответил.
— Ты понял?
— Мне не нравится этот разговор. Мне кажется, вы прикалываетесь, потому что невозможно, чтобы человек нёс такую околесицу.
— Околесица, околесица. И ты поехал к моей тётке, да? Чик-чирик! А документиков там нет? Да?
Он засмеялся.
— Да мне плевать на ваши документы, есть они или нет? Мне-то что до них за дело?
— А документиков там нет? — повторил Никита. — Да? А где мои люди? Усы и его помощник?
— Ну это уж я вообще не знаю.
— Не знаешь? Конечно, не знаешь. Этого никто не знает. Но все будут думать, что это ты их угандошил.
— А это-то вам зачем?
— Затем, что ты, сука, должен был сдохнуть тридцать лет назад. А ты пришёл снова пить мне кровь, тварь. Но ничего, но ничего… Серебряной пули хочешь? Хер тебе, а не серебряную пулю, я и обычной справлюсь.
Разговор ещё некоторое время крутился вокруг этих документов, которые, как выплывало из записи, он сам куда-то перепрятал, уничтожил своих же людей, чтобы имитировать их исчезновение, и вообще нёс всякие безумства, постоянно твердил, что Краснов — это и есть Бешметов.
Спасибо технологиям, спасибо генсеку Мишке, спасибо доверчивым слушателям.
Потом ворвались спецназовцы. Эти звуки были естественными, натуральными, их, к счастью, подделывать не пришлось. Иначе это было бы довольно проблематично. А тут всё получилось органично.
Потом раздался стук и скрежет, когда я отцеплял диктофон. И, наконец, звук падения на пол. Всё. На этом всё закончилось.
Давид Георгиевич закрыл глаза и указательным пальцем начал массировать себе переносицу. Он сидел на стуле и долго-долго тёр свой нос с горбинкой.
— Давид Георгиевич, давайте выйдем отсюда, что-то я задубел уже, всю ночь здесь проторчал. Вы тот ещё гуманист.
Давид молчал. Молчал и думал.
— Ладно, — наконец сказал он. — Похоже, так оно и есть. Похоже, так оно и есть. Сука. Но чё-то не сходится.
— Не знаю, — пожал я плечами. — Вам виднее, вы его лучше знаете. Но я вам скажу, что у него глаза горели, будто он реально с катушек слетел. И я думал, он мне точно сейчас башку отстрелит. Потому что работа у человека, конечно, нервная, я понимаю. Но это был пипец, вообще-то.
— Пипец, пипец, пипец… — задумчиво повторил Давид. — Как-то странно. Я с ним разговаривал, я этого не замечал… Нет, кое-какие звоночки были, конечно…
— Я не знаю, покажите его психиатру. Может, у него шизофрения, раздвоение личности или как там. С вами он такой, со мной сякой. Я не знаю, я в этих делах не разбираюсь. Но я понял, что ладно, я пожалуй не буду настаивать на том, что хочу с вами работать. Ну, я это уже сказал.
— А ты точно в день исчезновения Усов не ездил по Новосибирской трассе?
— Точно не ездил, — сказал я и пожал плечами.
— Это хорошо, — кивнул Давид, — потому что мы будем в ближайшее время, а именно завтра, проверять все записи с камер. Будем прогонять через искусственный интеллект. Будем смотреть, какие там интересующие нас машины проезжали. Не было ли такого, что какая-то заехала да не выехала. Понимаешь, о чём я говорю?
— Очень примерно, — пожал я плечами.
— Просто, если где-то там мелькнёт твоя наглая физиономия…
— Это вряд ли, Давид Георгиевич, это вряд ли. Да и к тому же она и не наглая совсем. Просто замёрз, холодно. Поэтому впечатление такое. Можно уже я пойду отсюда, нахрен, куда-нибудь к печке! Чай с медом попью. Вы меня, блин, из-за своего шизика тут заморозили вусмерть!
— Ты повежливее, повежливее разговаривай. Я тебе не Никита.
Я замолчал, а он кивнул своим