На его палубе царил хаос.
«Тринидад» и «Виктория» подошли с двух сторон, взяв бунтовщика в клещи. Пушечные порты открылись с лязгом, выставляя черные жерла орудий.
Алексей стоял на юте флагмана с мегафоном — свернутым из жести рупором.
— Эстебан Гомес! — его голос, усиленный акустикой скал, прогремел над водой. — Ты хотел уйти по-английски? Но забыл попрощаться!
На мостике «Сан-Антонио» появился Гомес. Он был бледен. Он понял, что его план рухнул. Корабль не слушался руля, паруса были испорчены, а пушки адмирала смотрели ему прямо в лицо.
— Это ошибка! — закричал он, пытаясь сохранить лицо перед своей командой. — Мы потеряли управление! Мы не хотели бежать!
— Конечно, — усмехнулся Алексей. — И фалы перерезали себя сами. И руль заклинило от сырости. Сдавай шпагу, Эстебан. Или я потоплю вас прямо здесь.
Сопротивления не было. Команда «Сан-Антонио», видя решимость адмирала и безнадежность своего положения, сама скрутила Гомеса. Капитана Мескиту, которого заговорщики держали в каюте, освободили.
Когда Гомеса, закованного в кандалы, перевезли на «Тринидад», Алексей не стал устраивать долгий суд.
Он приказал бросить его в трюм, в самую грязную клеть, где держали свиней.
— Ты хотел вернуться в Испанию героем, — сказал он, глядя на поверженного пилота сверху вниз. — Теперь ты вернешься грузом. Если доживешь.
Затем он собрал экипаж на шканцах.
Люди молчали. Они видели, что произошло. Адмирал снова переиграл судьбу. Он видел сквозь стены, сквозь туман, сквозь чужие мысли.
— Мы — одна цепь, — сказал Алексей, глядя на них тяжелым взглядом. — Мы связаны одной веревкой над пропастью. Если одно звено решит, что оно умнее других, и порвется — в пропасть полетят все.
Он указал рукой на выход из пролива, где серые скалы расступались, открывая бесконечную водную гладь.
— Там — Тихий океан. Он велик. И он не прощает предательства. Мы идем туда вместе. Или не идет никто.
Выход из пролива был похож на рождение заново.
Последние скалы, острые как бритвы, остались позади. Вода изменила цвет. Свинцово-серая, бурлящая муть сменилась глубокой, насыщенной синевой. Волны стали длинными, пологими, величественными.
Ветер, который терзал их месяц, вдруг стих, сменившись ровным, попутным пассатом.
Алексей стоял на носу, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает его, стекает, как талая вода.
Перед ним лежала Бездна.
Тихий океан. El Mar Pacifico.
Он знал, что это название — ложь. Этот океан был убийцей. Он был пустыней, в которой можно идти месяцами и не встретить ни клочка земли. Он был рынком, на котором волатильность сменилась стагнацией, медленно пожирающей капитал.
Интерфейс Системы развернул перед ним карту. Она была пуста. Огромное белое пятно, пересеченное тонкой пунктирной линией курса.
[Локация]: Тихий океан.
[Расстояние до цели]: Неизвестно (расчетное: 15 000 км).
[Ресурсы]: Провизия на 3 месяца (с учетом «Сан-Антонио»). Вода — критически мало.
[Статус]: Длинная позиция. Удержание актива.
— Мы сделали это, — тихо произнесла Инти. Она стояла рядом, глядя на горизонт, где небо сливалось с водой в единую лазурную сферу.
— Мы только вошли в торговый зал, Инти, — ответил Алексей. — Самое трудное — не купить актив. Самое трудное — удержать его, когда цена пойдет против тебя.
— Почему ты назвал его Тихим? — спросила она.
— Потому что он молчит. Он не кричит, как Атлантика. Он ждет.
— Чего он ждет?
— Когда мы ошибемся.
Первые дни в океане были похожи на сон. Солнце светило ярко, но не жгло. Корабли шли ровным строем, подгоняемые ветром, который дул строго в корму, словно рука гиганта толкала их к западу.
Экипаж воспрял духом. Матросы сушили одежду, чинили снасти, пели песни. Им казалось, что самое страшное позади. Что Молуккские острова — вот они, за горизонтом, рукой подать.
Они не знали того, что знал Алексей.
Они не знали масштаба.
Земля была больше, чем думали географы XVI века. Намного больше. Тихий океан занимал треть планеты. Это была водная пустыня, способная вместить все материки и еще останется место.
Алексей сидел в своей каюте, проводя инвентаризацию.
«Сан-Антонио» спас их от немедленного голода, но проблема воды оставалась. Бочки, сделанные в спешке в Севилье, текли. Вода в них протухала, превращаясь в зеленую жижу с запахом сероводорода.
Он достал чертежи.
— Дистиллятор, — пробормотал он. — Принцип прост. Испарение, конденсация, сбор.
Он не был инженером, но он помнил физику за 8-й класс. И у него был интерфейс, который мог подсказать конструкцию.
[Запрос]: Солнечный опреснитель. Материалы XVI века.
[Ответ]: Медный котел, стеклянные трубки (или змеевик), охлаждение морской водой.
Он вызвал к себе корабельного плотника и кузнеца.
— Мне нужно, чтобы вы сделали это, — он развернул пергамент с чертежом.
Мастера смотрели на схему с недоумением.
— Сеньор, это похоже на самогонный аппарат, — заметил кузнец, почесывая бороду.
— Это он и есть, — кивнул Алексей. — Только гнать мы будем не спирт. Мы будем гнать жизнь.
Через неделю на палубе «Тринидада» появилась странная конструкция. Большой медный котел, герметично закрытый крышкой, от которой шла длинная трубка, проходящая через бочку с холодной морской водой. Под котлом развели огонь.
Матросы столпились вокруг, шепчась о колдовстве. Вальдеррама крестился, бормоча молитвы от нечистой силы.
Когда из конца трубки упала первая капля прозрачной жидкости, Алексей подставил кубок.
Он подождал, пока наберется немного, и выпил.
Вода была теплой, с привкусом металла и дыма. Но она была пресной.
— Miracolo! — выдохнул Пигафетта. — Чудо!
— Это физика, Антонио, — улыбнулся Алексей. — Но для них пусть будет чудо.
Он приказал установить такие же аппараты на всех кораблях. Дров было мало, но они использовали все, что могло гореть: старые бочки, обломки ящиков, даже промасленную ветошь. Солнечный вариант тоже работал, но медленно. Огневой давал литры.
Это не решало проблему полностью. Воды все равно не хватало для мытья или стирки. Но это спасало от смерти.
Дни складывались в недели. Недели в месяцы.
Океан оставался пустым. Ни острова, ни птицы, ни облачка. Только синева, сводящая с ума своим постоянством.
Солнце вставало за кормой и садилось по носу. Каждый день был копией предыдущего.
Алексей чувствовал, как время растягивается, становится вязким.
Он видел, как меняются лица людей. Эйфория сменилась скукой, скука — тревогой, тревога — апатией.
Они начали забывать землю. Им казалось, что они всегда плыли в этой синей пустоте и всегда будут плыть.
—