Интересно, как добрейший человек, наивный мечтатель в одночасье превращается в свирепого убийцу. Вот Оболенский – мухи не обидит и вдруг хватает штык и колет им генерала. И чудесные Борисовы вызываются участвовать в убийстве царя и, если нужно будет (а ведь наверняка будет!), его жены, братьев, племянников…
24 декабря в штабе корпуса в Житомире был получен приказ об аресте Сергея Муравьёва-Апостола. Об этом узнали служившие при штабе члены Общества соединённых славян Киреев и Иванов. Наскоро собрали на совещание всех, кто находился поблизости; решили действовать. Сообщили Андреевичу в Киев (это ближе всего к Василькову), чтобы предупредил Муравьёва. Андрея Борисова отправили с тревожной вестью в Новоград-Волынск, в 8-ю артиллерийскую бригаду; оттуда он помчался в Староконстантинов, в Пензенский полк. Но майора Спиридова, старшего среди полковых заговорщиков, не застал; пока соратники искали его, время шло. Без пехоты артиллерия не могла выступить. 7 января 1826 года в Волыни узнали о разгроме Черниговского полка.
«Лучше умереть с оружием в руках, чем гнить в оковах!» – примерно такое высказывание будут приписывать потом Петру Борисову (или Андрею). Но умереть с оружием не случилось, а оковы – вот они.
Борисовы были отправлены закованными в Сибирь с первой партией осуждённых – с Трубецким, Оболенским, Давыдовым, Волконским, Якубовичем и Артамоном Муравьёвым. Плебеи в обществе патрициев.
Из донесения жандармского капитана Миллера:
«Кандалы сквозь тонкие голенища протёрли им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали, а протёртые до крови места тонкими тряпками обвязывали и потом опять кандалы накладывали».
После каторги в 1839 году обращены на поселение в Подлопатках Верхнеудинского округа Иркутской губернии. В 1841 году, после двух лет всяческих бедствий, переведены в село Малая Разводная, где уже обосновался Артамон Муравьёв. Малоимущие братья поселились на его участке в маленьком домике.
Жили братья своим трудом. Андрей мастерски переплетал книги – в те времена это был хоть и небольшой, но верный заработок. Пётр великолепно рисовал растения и всякую мелкую живность, получал иногда солидные заказы для книг и атласов о сибирской природе. Известно более 600 образцово выполненных им акварельных рисунков цветов, трав, деревьев, насекомых, птиц, зверюшек – труд тем более замечательный, что к сорока годам он почти ослеп на один глаз. Пётр вообще увлечённый натуралист и настоящий энтузиаст познания фауны и флоры. Словом, их жизнь могла бы наладиться, если бы не одно печальное обстоятельство: брат Андрей сошёл с ума.
Не то чтобы он совсем лишился рассудка. Его терзало нечто вроде мании преследования в сочетании с патологической мизантропией. С некоторых пор он не мог выносить близкого присутствия посторонних людей. Единственный человек, оставшийся для него окном в человеческий мир, – брат Пётр. На Петра, естественно, выплёскивались вся тоска, любовь и озлобленность этой больной души.
Мария Юшневская – Ивану Пущину.
Июнь 1840 года:
«Вы бы не узнали Петра Борис[ова]. Так его измучил брат. Я думаю, что бедный Пётр Ив[анович] скоро умрёт или с ума сойдёт сам».
Октябрь 1841 года:
«Это ангел безжелчный, кротости и терпения неслыханного… Брат его иногда блажит, глядя по погоде».
О невесте Петра, той новоград-волынской Мальвине из шляхетского, как уверяют, семейства Бродович, чьи инициалы были вытатуированы у него на левой руке, более ничего не известно: ни кто она, ни что с ней стало. Пётр, судя по наколке, сильно был в неё влюблён. Однако, как сказывают, уже в бытность в Малой Разводной он захотел жениться – на молодой вдове тюремного доктора Ильинского (восторженная поклонница философии Борисова и Гельвеция была согласна). Но брат Андрей не мог перенести появления третьего лица в их бедной лачужке – и Пётр, погоревав, отказался от своего намерения… Правда, другие утверждают, что родственники отговорили невесту от брака с братом сумасшедшего. Есть ещё версия, что она в ожидании решения вопроса о браке позволила себя соблазнить некоему иркутскому ловеласу… Разное рассказывают мемуаристы. Так или иначе, Борисовы остались вдвоём, и третий с ними – умный сибирский кот по имени Грушин. Этот последний умел одинаково ладить с обоими братьями.
Так они прожили довольно долго – 13 лет.
О смерти Борисовых, из письма Марии Юшневской Ивану Пущину 4 октября 1854 года:
«30 сентября в начале 5-го часа дают мне знать, что у Борисо[вых] дом горит. Все мои люди убежали туды на помощь, деревня собралась также, кто мог, действуют на крыше, чтобы ломать её и заливать огонь. б…с Когда выломали дверь и вбежали в комнаты… П[етра] Ив[ановича] находят на постели мёртвым, но ещё тёплым. Вынося одного брата на воздух, чтобы дать ему помощь, наткнулись на другого, повесившегося на лестнице. б…с Оказалось, наконец, что П[ётр] Ив[анович] пил чай и в это время сделался с ним удар, бедный Анд[рей] Ив[анович] приводил в чувство брата, лил на него ром и одеколон, но, видно, ничто не помогло. В отчаянии Анд[рей] Ив[анович] схватил бритвы и в двух местах прорезал горло. Наконец, на вышке зажег бумажные обрезки, в печь набросал бумаг, тряпок и всякой всячины, зажёг и, наконец, когда услышал ходящих по крыше, повесился. В комнате у Пет[ра] Ив[ановича] нашли всё в большом порядке, даже полчашки чаю, еще не допитой. У Анд[рея] Ив[ановича] всё разбросано, видно, что человек потерянный… Он бы никогда не пережил брата. Вы знаете, как он давно помешан и без брата не ел ничего. Увидя его мёртвого, не мог себе представить, чтобы можно жить без него…»
Дело № 101
Почти всё, что мы знаем об этом загадочном молодом человеке, Юлиане Люблинском, до ареста, и многое из того, что было после, известно с его слов или со слов поздних мемуаристов. Поэтому достоверность приводимых сведений под вопросом.
Юлиан Казимирович Люблинский. Под этой фамилией он проходит по делу тайного общества, но в автобиографической записке 1829 года именует себя «Мотошнович, прозванный Люблинским по селу Люблинец, находившемуся во владении его предков».
Вероисповедания римско-католического.
Родился 6 ноября 1798 года в Волынской губернии (где именно – неизвестно).
Отец – Казимир Мотошнович, обедневший шляхтич, умер в 1803 году. Мать – Констанция, девичья фамилия неизвестна, родилась в Варшаве; овдовев, жила в Новограде-Волынском в собственном доме с двумя дочерьми-девицами. Брат Селестин скончался до 1826 года, едва выслужив скромный чин губернского секретаря.
Воспитывался в школе монашеского Ордена пиаристов в Межириче Корецком[253]. В 1817 году поступил на службу асессором (заседателем)[254] Новоград-Волынского нижнего уездного суда по выборам от шляхты (это известно из автобиографии, документального подтверждения нет). Оставил должность, год учился в Кременецком лицее, затем служил в канцелярии Виленского университета, два года слушал лекции в Варшавском университете.