Черный шелк с фиолетовым глазом исчез в пене.
Пустота.
Только волны, смыкающиеся над могилой.
И тишина.
Даже шторм, казалось, притих, уважая величие смерти.
— Все… — голос Ван Дорна. Наемник снял шапку. — Хороший был корабль. Хоть и ржавый.
Стерлинг возился с ящиком на коленях.
Осциллограф на батарейках. Экранчик размером с пачку сигарет.
— Не все, — американец поднял голову. Зубы стучали, но глаза сияли. — Смотрите сюда.
Леманский подполз ближе.
Зеленая линия на экране.
Она не была прямой.
Она пульсировала.
Ритмично. Четко. Стабильно.
Пик. Пик. Пик.
— Сигнал, — выдохнул Стерлинг. — Телеметрия.
Орбита достигнута.
Солнечные панели раскрыты.
Системы в норме.
Он там.
Над нами. Над тучами. Над эсминцем. Над Кремлем и Белым домом.
Алина подняла голову к небу.
Там не было видно звезд. Только низкие, свинцовые облака.
Но она знала.
Теперь там есть новая звезда.
Звезда, которую нельзя сбить, нельзя заглушить, нельзя арестовать.
— Мы утонули, — сказал Леманский, глядя на зеленую синусоиду. — Но мы победили.
Титан мертв.
Да здравствует Голос.
Луч прожектора с «Беспощадного» ударил в плот.
Ослепительный свет.
С эсминца спускали катер. Теперь не десантный. Спасательный.
Империя шла подбирать выживших.
Плен? Суд? Сибирь?
Леманский усмехнулся.
Это уже не имело значения.
Главное сделано.
Стекло вставлено в оправу неба.
Он обнял Алину. Положил руку на плечо Степану.
— Улыбайтесь, — тихо сказал он. — Нас снимают.
Пусть видят, что мы не плачем.
Катер шел к ним.
Над Северным морем занимался рассвет. Серый, холодный, безнадежный.
Или — первый рассвет новой эры.
Зависит от того, через какое стекло смотреть.
Глава 20
Трап, по которому поднимали пленных, был скользким от мазута. Ноги скользили, руки — в наручниках?
Нет.
Капитан Волков не надел на них наручники. Уважение воина к воину, даже если они по разные стороны баррикад.
Или просто понимание: бежать с палубы военного корабля посреди океана некуда, кроме как на дно.
Леманского, Алину и Степана (которого несли двое матросов на носилках) провели не в карцер. Не в трюм.
Их провели в кают-компанию.
Святая святых советского эсминца. Портрет Ленина на переборке, полированный стол, привинченные к полу стулья, запах полироли и дешевого табака.
За столом сидел Волков.
Без фуражки. Китель расстегнут. Лицо серое от усталости, под глазами — черные круги. Он не спал двое суток, охотясь за «Титаном».
Перед ним — стакан чая в мельхиоровом подстаканнике. И пачка «Казбека».
Рядом — еще один офицер. В штатском. Серый костюм, серое лицо, серые глаза. КГБ. Особист.
— Садитесь, — Волков кивнул на стулья. Голос хриплый, лишенный металла, который звучал по радио. — Чай будете? С сахаром. Лимона нет.
Леманский сел. Плащ мокрый, с него текла вода, образуя лужу на ковровой дорожке.
Алина опустилась рядом. Ее трясло от холода, но она держала спину прямо, как королева в изгнании.
Степана положили на диван у стены. Судовой врач уже обработал его ногу и вколол морфий. Телохранитель дремал, но рука инстинктивно искала автомат, которого не было.
— Спасибо, — Леманский взял стакан.
Горячее стекло обожгло пальцы. Тепло. Первое тепло за последние часы.
Он сделал глоток. Сладкий, крепкий, настоящий.
Вкус дома. Вкус тюрьмы.
— Итак, — Волков закурил, выпустив струю дыма в потолок. — «Титан» затонул. Ракета ушла. Спутник на орбите.
Вы победили, Леманский.
Тактически.
Но стратегически… вы здесь. На борту советского военного корабля.
А это значит — на территории СССР.
Поздравляю с возвращением на Родину.
Особист в сером усмехнулся. Тонко, одними губами.
— Родина заждалась, Владимир Игоревич.
Три года мы вас искали. А вы сами пришли в руки.
Статья 64. Измена Родине. Расстрел.
Но учитывая ваши таланты… может быть, шарашка. Лет на двадцать. Будете строить ракеты для нас, а не для пиратов.
Леманский поставил стакан.
Звон стекла о металл подстаканника прозвучал как гонг.
— Я не вернулся, гражданин майор.
Я — потерпевший кораблекрушение, которого подобрали в нейтральных водах.
По морскому праву вы обязаны доставить меня в ближайший порт.
А это не Ленинград. Это Гамбург.
— Морское право? — Особист рассмеялся. Сухой, лающий смех. — Здесь нет юристов. Здесь есть приказ.
Москва требует доставить вас. Живым или мертвым.
И мы доставим.
Волков молчал. Он смотрел в свой чай, словно искал там ответы. Ему, боевому офицеру, была противна эта возня. Он уважал врага, который пустил ракету под огнем. Но приказ есть приказ.
Леманский наклонился вперед.
— Майор. Вы забыли одну деталь.
Спутник.
Он там. Висит над экватором.
И он работает.
Вы думаете, это просто радио? Нет.
Это система «Мертвая рука».
Если я не выйду на связь через двенадцать часов… или если мой пульс остановится…
Компьютер спутника начнет трансляцию.
Не стихов Пастернака.
— А чего? — Особист прищурился. — Джаза?
— Архивов, — Леманский блефовал. Красиво, нагло, как в покере. У него не было архивов. Только стихи и вера. Но КГБ боится бумаги больше, чем бомб. — Счетов. Имен агентов в Европе. Схем финансирования компартий Запада. Всего того, что я вывез в голове три года назад.
И самое главное…
Он сделал паузу.
— Координат ваших ракетных шахт, которые я, как главный инженер КБ, знал наизусть.
Вся эта информация польется в эфир. На весь мир.
Вы готовы к такому скандалу, майор?
Хрущев вам спасибо не скажет.
Тишина в каюте стала плотной, как вата.
Особист перестал улыбаться. Лицо окаменело.
Он знал, кто такой Леманский. Знал его уровень допуска.
Если этот безумец действительно загрузил в спутник секреты…
— Шантаж? — тихо спросил Волков.
— Страховка, капитан.
Леманский откинулся на спинку стула.
— У вас простой выбор.
Вариант А: Вы везете нас в Ленинград. Получаете орден. А через сутки СССР становится изгоем, потому что все его секреты выложены на стол. Вас расстреляют за то, что не предотвратили утечку.
Вариант Б: Вы высаживаете нас в Гамбурге. Докладываете, что «Титан» утонул со всем экипажем. Тела не найдены.
Мы исчезаем.
Секреты умирают вместе с легендой.
Спутник транслирует музыку и стихи. Никакой политики.
Все довольны.
Волков посмотрел на особиста.
Тот сидел, побелевшими пальцами сжимая край стола.
Он просчитывал риски.
Карьера против катастрофы.
Своя шкура против государственной безопасности.
— А где гарантии? — прошипел майор. — Что ты не начнешь вещать секреты из Гамбурга?
— Мое слово, — Леманский посмотрел ему в глаза. — Слово русского офицера. Пусть и бывшего.
Мне не