Мне нужно Небо.
Оставьте мне Небо — и я оставлю вам Землю.
Волков встал.
Подошел к иллюминатору. За стеклом светало. Серый, холодный рассвет над Балтикой.
— Майор, — сказал он, не оборачиваясь. — Если мы привезем его в Союз… и начнется утечка…
Нас с тобой поставят к стенке первыми.
Я воевал не для того, чтобы меня расстреляли свои.
— Ты предлагаешь отпустить врага? — Особист вскочил. — Это трибунал!
— Это оперативная необходимость.
Волков повернулся.
— Мы не нашли их.
Шторм был сильный. Видимость ноль.
«Титан» взорвался.
Выживших нет.
Мы подобрали только обломки.
Капитан посмотрел на Леманского.
Взгляд был тяжелым. Прощальным.
— В Гамбург мы заходить не будем. Это нарушение границы.
Через час мы встретимся с немецким торговым судном. Попросим воды.
И случайно «забудем» на их борту шлюпку с тремя беженцами без документов.
Вы меня поняли, Леманский?
Вы мертвы.
Для СССР вас больше нет.
Леманский кивнул.
— Спасибо, капитан.
— Не за что.
Волков взял со стола пачку «Казбека». Бросил ее Леманскому.
— Возьми. Там, на Западе, табак — дерьмо.
И… стихи хорошие были.
Моей жене понравилось.
Он вышел из каюты.
Особист сверлил Леманского взглядом еще минуту. Потом плюнул на ковер и вышел следом, хлопнув дверью.
Алина выдохнула. Она, кажется, не дышала все это время.
— Ты блефовал? — шепот. — Про ракетные шахты?
— Конечно.
Я инженер, Алина. Я строил мосты, а не ракеты. Я не знаю никаких координат.
Но они — знают, что я мог знать.
Страх — лучшее оружие.
Мы свободны.
Степан на диване открыл один глаз.
— Командир…
— Что, Степа?
— А чай у них вкусный. С сахаром.
— Вкусный.
Пей, герой.
Скоро будем пить шнапс.
Леманский посмотрел на пачку папирос в руке.
На ней был всадник, скачущий на фоне гор.
Символ свободы.
Он закурил.
Дым был горьким. Но это был дым победы.
Империя отступила. Не перед силой. Перед блефом и Пастернаком.
Они выиграли жизнь.
Теперь надо было понять, что с ней делать.
Радиорубка эсминца «Беспощадный».
Тесное помещение, забитое аппаратурой цвета хаки. Шкафы передатчиков «Р-654», приемники «Волна-К». Здесь пахло нагретым карболитом, дешевым табаком «Прима» и усталостью.
Вахта — два матроса-срочника и мичман.
Они должны были сканировать горизонт. Слушать шумы винтов. Искать врага.
Вместо этого слушали тишину. Шторм утих, эфир очистился.
Внезапно.
Стрелка индикатора поля на главном приемнике дернулась. Вправо. До упора.
Зашкал.
Мичман сорвал наушники.
— Помеха? Глушилка?
Матрос у обзорного экрана (приставка для приема фототелеграфа, редкость на флоте) замер.
— Товарищ мичман… Это не помеха.
Смотрите.
Экранчик, обычно показывающий метеокарты в виде серых разводов, ожил.
Луч развертки бегал с бешеной скоростью.
Синхронизация срывалась, кадр плыл, двоился. Картинка была зернистой, черно-белой, призрачной.
Но узнаваемой.
Лицо.
Женское лицо с седыми волосами и глазами, полными боли и света.
Губы шевелились.
Звук пошел через динамики громкой связи.
Кто-то (возможно, сам мичман, забывший инструкции) вывел сигнал на общую линию.
Голос.
Не металлический голос диктора Левитана. Не истеричный голос западных радиостанций.
Тихий. Родной.
'…Свеча горела на столе,
Свеча горела…'
Дверь рубки распахнулась.
На пороге — замполит. Капитан третьего ранга, лицо красное, глаза выпучены.
— Выключить! — визг. — Кто разрешил⁈ Это провокация! Вражеская пропаганда! Руби питание!
Матрос дернулся к тумблеру.
Рука мичмана перехватила его запястье.
— Отставить, — тихо, но твердо сказал старший по званию. — Дай дослушать.
— Ты под трибунал захотел⁈ — замполит бросился к щитку.
Звук не исчез.
Сигнал был везде. Он просачивался через обшивку, наводился на проводку, звучал из каждого динамика, даже выключенного (наводка на катушки).
Спутник, висящий на геостационаре, заливал полушарие потоком радиоволн такой плотности, что укрыться можно было только в свинцовом бункере.
'…На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья…'
На мостике.
Капитан Волков стоял у штурвала. Рядом — Леманский.
Они слышали.
Весь корабль замер. Трюмные, комендоры, кок на камбузе. Триста советских людей слушали запрещенные стихи.
И в этот момент они не были винтиками машины.
Они были людьми.
— Красиво, — буркнул рулевой, молодой парень, не смея повернуться. — Это кто написал?
— Пастернак, — ответил Леманский. — Нобелевский лауреат. Человек, которого затравили, как зверя.
Волков смотрел на гостя.
В глазах капитана — смесь уважения и страха.
— Вы понимаете, что наделали, Леманский?
Это не остановить.
Замполиты сейчас рвут на себе волосы. Глушилки на берегу воют, но перекрыть сигнал сверху невозможно.
Вы заразили страну.
— Я не заразил. Я дал лекарство.
Архитектор достал из кармана мятую пачку «Казбека».
— Видите?
Руки не дрожали.
— Теперь их нельзя заставить молчать.
Они услышали, что можно говорить.
Это конец страха, капитан. Начало конца.
В динамиках стих голос Алины.
Зазвучала музыка.
Фортепиано. Рахманинов. Второй концерт.
Мощные, раскатистые аккорды, похожие на удары океанских волн.
Музыка без слов. Музыка, которую нельзя объявить антисоветской.
Но в контексте момента она звучала как гимн свободы.
Из тумана по правому борту выплыл силуэт.
Торговое судно. Ржавые борта, надпись на корме: «HANSEATIC. HAMBURG».
Немецкий сухогруз. Тот самый, о котором договорились по рации.
Волков вздохнул. Оправил китель. Застегнул пуговицы.
Вновь стал командиром.
— Ваше такси, гражданин… бывший гражданин.
Шлюпка готова.
Уходите.
Пока я не передумал. Или пока особист не прогрыз дверь своей каюты (я его там запер, от греха подальше).
Леманский кивнул.
Протянул руку.
Волков помедлил секунду. Оглянулся на мостик.
Пожал.
Крепко. По-мужски.
— Не возвращайтесь, — тихо сказал капитан. — Второй раз я вас не отпущу.
И… спасибо за музыку.
Спуск на воду.
Шлюпка эсминца — маленький ореховый скорлупка рядом со стальной стеной борта.
В ней — трое.
Леманский на корме. Алина, укутанная в одеяло. Степан, лежащий на дне, баюкающий перевязанную ногу.
Матросы на веслах гребли молча. Старались не смотреть в глаза пассажирам. Для них это были призраки. Люди, восставшие из мертвых.
«Ганзейский союз» сбросил штормтрап.
Немцы на палубе махали руками. Для них это просто спасение потерпевших бедствие. Они не знали, что принимают на борт самых опасных людей планеты.
Леманский первым ухватился за трап.
Посмотрел вверх.
Небо было серым, низким. Дождь кончился.
Где-то там, за облаками, в ледяной черноте космоса, вращался фиолетовый кристалл.
Маленький осколок стекла, через который теперь смотрел весь мир.
Алина подняла голову.
Ее лицо было бледным, но в глазах… В глазах отражалось Небо.
— Мы сделали это, Володя, — шепот,