Я зажал копьё под мышкой и толкнул вперёд, вкладывая в удар всё, что оставалось в теле. Древко проехало между пальцами, набирая скорость, и остриё вошло в шею зверя точно в старые шрамы. Туда, где три года назад вживили ядро химеры.
Сначала почувствовалось сопротивление плоти. Потом хруст хряща. А дальше остриё провалилось во что-то мягкое и горячее, и я почувствовал, как оно упёрлось в сам источник трансформации.
Зверь взвыл — протяжно, оглушительно, так что у меня заложило уши и по спине пробежал холодок. В этом вое была не только боль, но и что-то почти человеческое. Ужас. Понимание того, что всё кончено.
Секунду ничего не происходило. Огромная туша покачивалась с копьём в шее, а я смотрел на неё снизу вверх, стоя на коленях в луже собственной крови, и думал только об одном: если дар соврал, если этого недостаточно, то я сейчас умру.
Передние лапы медленно опустились. Мутный взгляд нашёл меня, и в нём ярость мешалась с болью и чем-то похожим на удивление, будто тварь не могла понять, как эта мелкая добыча посмела её ранить. Потом глаза сфокусировались, и удивление исчезло, уступив место чему-то голодному и звериному.
Мышцы на задних ногах напряглись, центра тяжести сместился, а когти на передних лапах раздвинулись веером, готовясь вцепиться в плоть.
Я же ничего не мог сделать. Левый бок горел огнём, в руках не осталось сил даже поднять копьё. Оставалось только смотреть, как зверь набирает воздух для последнего рывка, и думать о том, какая глупая выйдет смерть. Выжить в покушении, пережить дуэль с мастером меча, воткнуть копьё точно в нужное место — и сдохнуть в последний момент, потому что дар соврал насчёт немедленного отката.
Как-то обидно даже.
Задние лапы оттолкнулись от земли.
И в этот момент его тело дёрнулось.
Судорога прошла от головы до хвоста, такая сильная, что зверь пошатнулся и едва не упал. За ней вторая, третья, и я услышал звук ломающихся костей. Но ломались они не так, как должны ломаться от удара. Они ломались изнутри.
Трансформация пошла вспять.
Это было не плавное превращение, а агония. Позвоночник с хрустом сжимался, рёбра втягивались внутрь, ломаясь и срастаясь заново, таз выворачивался под невозможными углами. Шерсть осыпалась целыми клочьями, обнажая бледную кожу, покрытую потом и кровью, а когти чернели, трескались и отваливались один за другим, стуча по брусчатке как горсть брошенных камней.
Вой перешёл в человеческий крик — такой, от которого хотелось заткнуть уши и отвернуться. Несколько слуг так и сделали. Я их не винил.
Корсаков рухнул на колени. Голый, окровавленный, с копьём, торчащим из шеи. Просто человек, и ничего больше. Человеческие глаза смотрели на меня, и в них не было ни ярости, ни ненависти. Только боль и какое-то странное понимание. Руки обхватили древко, пытаясь вытащить, но пальцы соскальзывали с мокрого от крови дерева.
Я же стоял и держался за рваную рану в боку, чувствуя, как кровь течёт сквозь пальцы тёплыми струйками. Дышать было больно, каждый вдох отдавался в рёбрах острыми иглами, перед глазами плыли тёмные пятна. Но я держался на ногах, и это было главное.
— Чиновник, — позвал я, не отрывая взгляда от Корсакова.
Тот подошёл на негнущихся ногах, бледный настолько, что я всерьёз забеспокоился, как бы он не грохнулся в обморок раньше меня. Папка выпала из его рук, листы рассыпались по земле, но он даже не заметил.
— Что по закону делают с зверолюдами? — спросил я.
Чиновник сглотнул, открыл рот, закрыл, потом всё-таки выдавил из себя дрожащим голосом:
— Изъятие для изучения. Допросы о методах и источниках ритуала. Выяснение сообщников. Процедура занимает недели или месяцы, в зависимости от сложности случая.
Он замолчал, явно подбирая следующие слова, будто боялся произнести их вслух.
— Юридически зверолюды не считаются полноценными людьми. Ограничения на методы воздействия не применяются. Это классифицируется как исследование образца, а не допрос гражданина.
Он замялся, бросив быстрый взгляд на Игоря.
— Кроме того, род зверолюда автоматически лишается дворянского статуса. Земли и имущество конфискуются в пользу Империи. Наследники… наследники получают статус простолюдинов и теряют все привилегии.
Корсаков слышал каждое слово, и я видел понимание в его глазах. Недели на столе у имперских магов. Они будут резать, жечь, ломать и смотреть, как работает ритуал. Разбирать по кусочкам, пока не останется ничего живого. И всё это время он будет в сознании, потому что мёртвый образец бесполезен для исследований.
И даже с учётом этого, в его взгляде не было мольбы. Только ожидание и какое-то странное облегчение от того, что всё наконец закончится.
Рядом с ним на колени рухнул Игорь. Четырнадцатилетний мальчишка с лицом, мокрым от слёз, смотрел то на отца, то на меня, и беззвучно шевелил губами.
Я попытался увидеть в Корсакове зверя, который минуту назад пытался меня убить. Чудовище, вырезавшее людей Елены. Не получилось. Передо мной был просто человек на коленях — окровавленный, голый, с копьём в шее. Человек, который три года держал внутри себя монстра и в конце концов проиграл.
Судя по тому, что рассказывал Игорь, барон не был чудовищем до ритуала. Просто хотел стать сильнее, защитить что-то или кого-то, может, даже отомстить за друга, если верить его словам про Елену. Три года он держал зверя внутри, боролся с ним каждый день. А потом моя рана сорвала все замки, и звериные инстинкты затопили разум, не оставив от человека ничего, кроме ярости и голода.
Я посмотрел на чиновника, который уже пришёл в себя и лихорадочно собирал разлетевшиеся бумаги. Наверняка уже прикидывал, как будет писать отчёт и какую премию получит за обнаружение зверолюда. Потом посмотрел на Корсакова, который смотрел на чиновника и понимал то же самое.
Образец. Не человек.
Решение пришло само, без долгих раздумий.
Я выдернул копьё из шеи Корсакова одним резким движением. Кровь хлынула из раны, заливая грудь и стекая на камни, и он схватился за горло обеими руками, пытаясь зажать, но толку от этого не было никакого.
— Прости, — сказал я тихо, так чтобы слышал только он.
Потом развернул копьё остриём вниз и ударил. Одним движением, точно в сердце, между четвёртым и пятым ребром, под углом вверх. Остриё вошло легко, почти без сопротивления. Корсаков дёрнулся, глаза распахнулись, рот открылся, но вместо крика вышел только короткий влажный хрип.
А потом тело обмякло, руки упали, голова склонилась набок, и взгляд потускнел.
Всё кончилось за секунду.
Я выдернул копьё и отступил на шаг, чувствуя, как