Клеймо.
Рабское клеймо.
Ну конечно… Засыпкин прекрасно знал, что оно там есть. Сам же помогал ставить — может, не лично держал раскалённое железо, но точно стоял рядом и смотрел. И пока я тут пил и дрался, он времени даром не терял. Вызвал имперскую гвардию, подготовил обвинение и разложил им по полочкам что и где искать.
Надо признать, неплохо сработано. Для провинциальной крысы — даже изящно.
— Рабское клеймо, — констатировал командир, после чего повернулся к голубю: — Процедура отмены проводилась? Справка об освобождении есть?
Сизый не ответил. Стоял на своём столе, ссутулившись, и смотрел куда-то в пол. Перья обвисли, плечи опущены. Куда делся тот наглый, острый на язык голубь, который полчаса назад орал на всю таверну и плевал в лицо обидчикам? Сейчас передо мной стоял кто-то другой. Кто-то, кого уже ломали раньше и кто сейчас чувствовал, что скоро всё повторится.
Его молчание было ответом само по себе.
— Ясно, — командир хмыкнул, и в этом звуке не было ни злорадства, ни сочувствия. — Значит, перед нами раб, проданный под видом должника. А это уже работорговля.
Работорговля. Статья, за которую в Империи дают от пяти до пятнадцати лет каторги. Или пожизненное, если докажут систематичность.
— Так что тут два варианта, — командир снова повернулся ко мне. — Либо ты знал про клеймо и сознательно купил раба. Либо не знал, и тебя обманули. В первом случае ты преступник, во втором — просто обманутый гражданин. Но в обоих случаях тебе придётся пройти с нами.
Охренеть какой выбор. Признай, что ты преступник, или признай, что ты лох.
Я посмотрел на Сизого.
Голубь стоял на столе ссутулившись и впервые за всё время не смотрел мне в глаза. Куда делась вся его бравада? Все эти «я вас всех ненавижу» и «любого покупателя прикончу»? Передо мной стоял кто-то совсем другой. Не боевой, острый на язык засранец, а потерянное существо, которое ждёт очередного удара.
— Братан, я… — он запнулся, сглотнул. Когти скребли по столешнице, оставляя белые полосы на тёмном дереве. — Я правда не знал, что так выйдет. Думал, про это все забыли давно. Оно же старое совсем, я сам уже забыл, что оно там есть…
Он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов. И смотрел на меня так, будто заранее знал, что сейчас услышит. «Пошёл к чёрту, пернатый, выкручивайся сам». Или «из-за тебя, тварь, меня теперь посадят». Или просто молчание и отведённый взгляд, который скажет больше любых слов.
Потому что так было всегда. Люди всегда его бросали, предавали, продавали. Так с чего бы этому разу быть другим?
— Разберёмся, — сказал я.
Одно слово. Короткое и простое. Но Сизый замер так, будто я ему врезал. Несколько секунд просто смотрел на меня, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то, чему он сам, похоже, не знал названия. Недоверие. Растерянность. И где-то там, глубоко — надежда.
Я не собирался его бросать. Не здесь, не сейчас, не после того, что он мне рассказал.
— Ладно, хватит, — бросил командир. В голосе скользнуло раздражение. Душевные сцены явно не входили в его планы на вечер. — Наговорились. Двое берут его, остальные забирают птицу.
Два гвардейца шагнули ко мне, а ещё четверо двинулись к Сизому, обходя стол с разных сторон. Двигались молча, не торопясь, держа дистанцию — профессионалы, сразу видно. Не лезут напролом, не дают повода для сопротивления, просто сужают круг, пока не останется места для манёвра.
Ну что ж, значит, будем проводить черту.
Есть такой момент в любой заварушке, когда нужно решить: отступаешь ты или идёшь до конца. Я такие моменты видел сотни раз в прошлой жизни. На ринге, в зале, на улице. И давно понял одну простую вещь: если начал пятиться, значит уже проиграл. Даже если потом передумаешь и полезешь в драку, внутри ты уже сломался. А со сломанным хребтом далеко не уедешь.
Отступить сейчас означало отдать Сизого. Гвардейцы увезут его к Засыпкину, и дальше что? Голубь слишком много знает о делишках лысого. А мёртвые свидетели, как известно, показаний не дают.
Я посмотрел в глаза Сизого и увидел там то, что видел сотни раз у своих учеников из детдомов. У тех, кого предавали так часто, что они перестали удивляться. «Ну вот и всё. Меня опять сдают. Чего и следовало ожидать».
До тошноты знакомая картина.
И что, Артём, ты сейчас оправдаешь его ожидания? Разведёшь руками, скажешь «извини, братан, ничего личного» и пойдёшь договариваться с лысым? Ты ведь умный мальчик, правда? А умные мальчики не лезут в драку с пятнадцатью гвардейцами из-за какого-то голубя.
Да пошло оно всё к чёрту.
— Стоять.
Я не повысил голос. Просто сказал это так, что гвардейцы остановились. Двое, которые шли ко мне, замерли на полушаге, а четверо у стола Сизого переглянулись и уставились на командира, ожидая указаний. В таверне стало так тихо, что было слышно, как где-то на улице скрипит вывеска.
— Я пойду с вами добровольно, без споров или сопротивления. Но если кто-то тронет химеру, я его убью.
Командир несколько секунд молча смотрел на меня. Потом медленно скрестил руки на груди.
— Вы хоть понимаете, что сейчас сказали, господин Морн?
— Прекрасно понимаю.
— Нас пятнадцать. Вас трое. И вы, если я правильно помню донесения, до сих пор не оправились от дуэли с бароном Корсаковым.
Любопытно. Значит, он знает, кто я такой. Либо Засыпкин просветил, либо слухи о дуэли разошлись по провинции быстрее, чем я думал. Это меняет расклад. Забрать в кутузку какого-то пьяного мелкого аристократа — одно дело. Арестовать наследника дома Морнов, который неделю назад насадил местного барона на копьё — совсем другое.
— Вас пятнадцать, я ранен, и мы все это прекрасно знаем, — я чуть развёл руками. — Только вот рядом со мной стоят двое человек, которые положат половину твоих ребят раньше, чем те успеют вытащить мечи. А с оставшимися я разберусь сам. Но начну с тебя. Это я гарантирую.
Марек сдвинулся влево, прикрывая мне спину. Молча, без вопросов, просто встал куда нужно. Соловей шагнул вправо и положил руку на меч.
Пятнадцать против троих. Звучит страшно, если не знать деталей. А детали такие: неделю назад мы с Мареком вдвоём положили отряд профессиональных бойцов Корсакова. У Соловья ранг B и двадцать пять лет боевого опыта. А гвардейцы? Обычные служаки, которые привыкли гонять пьяниц и разнимать драки в тавернах.
Не то чтобы я их не уважал.