Настало время песни Джонатана и Селии Пичем. Где-то внутри возникла дрожь. Помнил, что Артём совсем не смог спеть. Но тут из-за занавеса вышел Генка и стал сам исполнять эту балладу.
Когда он закончил, я вспомнил, что сейчас самая важная сцена свадьбы Мэкхита и Полли Пичем. Ожгло сожаление, что мы не можем сыграть ее в декорациях, их ещё не успели привезти.
— Олег Николаевич!
Я вздрогнул, повернул голову и к своему неудовольствию увидел второго завуча.
— Что случилось, Таисия Геннадьевна? — всеми силами я пытался подавить досаду, что она прервала нас. — Простите, мы тут репетируем.
— Олег Николаевич! Пришла машина. Вы нужны.
— Какая машина? Кому я понадобился?
— Что-то привезли для вас с мебельного комбината. Говорят, вы заказывали.
Я вскочил с места, замахал руками:
— Ребята, перерыв!
— Куда вы, Олег Николаевич? — Ксения, уже одетая в великолепное розово-бежевое платье невесты, отделанное кружевами, оказалась рядом с недовольной гримасой на лице.
— Ксения! Похоже привезли декорации! Будем играть по-настоящему!
Лицо девушки осветила радостная улыбка, она подпрыгнула и тоненько завизжала, прижав руки в белых ажурных перчатках к лицу.
Я не стал надевать полушубок, так и выбежал на крыльцо, увидев большой фургон синего цвета. Задыхаясь от нетерпения, кинулся к нему. Открылась дверь с другой стороны от водителя. Послышались лёгкие шаги по металлическим ступенькам, и передо мной возникла Валентина в манто из серебристой норки, из-под шапочки из такого же красивого и дорогого меха выбивались жёстко завитые кудри.
— Добрый день, Олег Николаевич, вот решила привезти вам сама.
Она протянула мне руку, сняв белую лайковую перчатку, и я галантно прикоснулся губами к нежной, горячей коже. Когда оторвался и взглянул в лицо женщины, удивился, насколько радостно они блестят.
— Чудесно выглядите, Валентина Нау…
Она приложила палец к моим губам, прервав на полуслове.
— Мы же договорились, Олег Николаевич. Только Валентина. Не хочу чувствовать себя солидной и старой. Пойдёмте скорее в помещение, иначе вы замёрзните.
С лязгом и громким стонущим скрипом распахнулись двери фургона, из него выскочили мужики в грубых брезентовых штанах и телогрейках. Стали вытаскивать мебель.
— Несите в актовый зал, — строго скомандовала Валентина. — И аккуратней! Черт возьми, Афанасий! — прикрикнула она грубо. — Это же все хрупкое! Не сломайте!
Когда вместе с Валентиной прошли по ступенькам, и оказались в фойе, я махнул в сторону открытой двери:
— Заносите туда, в актовый зал, на сцену.
Валентина строго следила, чтобы вещи переносили аккуратно, а мрачные небритые мужики слушались ее окриков, как солдаты суровых приказов командира полка.
— Вы останетесь на репетицию? — спросил я.
— Нет, Олег Николаевич, много дел. А если пригласите на премьеру, обязательно приду. И не одна.
Она почему-то величала меня постоянно «Олег Николаевич», хотя я был моложе, и сама просила называть себя без отчества, будто моим собственным отчеством отдаляла от себя, возводила преграду между нами. Или может быть, ей нравилось это сочетание?
— С мужем?
— Нет, — она как-то грустно, одними глазами усмехнулась. — Приду с нашими работниками, они хотели увидеть ваш спектакль.
— Премьера завтра в семь вечера, после уроков. Будем очень рады вас видеть.
— Спасибо! Ну вот все уже занесли, вам надо инвентаризацию сделать и расписаться. Бюрократия.
Она вытащила из сумочки свёрнутую трубочкой бумагу. И я прошёл в зал.
На сцене я увидел выставленную мебель. На большом диване в стиле барокко, с гнутыми ножками, со спинкой в виде лиры, развалился Артём, забросив ноги на ажурный подлокотник. Остальные парни расселись в роскошные кресла, будто джентльмены в английском клубе. Рядом стояли в изящном резном корпусе напольные часы, за стеклянной дверцей свисал длинный маятник.
— Олег Николаевич! А давайте мы следующую пьесу о мушкетёрах поставим! Дюма. Смотрите какая мебель королевская! — с горящими радостью глазами воскликнул Артём, похлопал ладонью о вышитую золотыми лилиями обивку дивана.
— Артём, куда торопишься? Надо этот спектакль вначале показать, а потом уже думать о другом. И слезайте с мебели. Оттащите в угол пока. Вон туда на площадку. Только аккуратно!
Но слова Артёма навели меня на мысль, что было бы здорово поставить мюзикл. Фильм Юнгвальда-Хилькевича выйдет только через полтора года. Надо только достать клавир и тексты песен. Помнится, этот мюзикл где-то ставили в театре вначале. Хотя я и так помнил тексты и музыку наизусть. Но если мы поставим этот мюзикл, а потом выйдет фильм, возникнут вопросы, откуда мы взяли текст и ноты.
Я развернул список, напечатанный на машинке, пришёлся по всем предметам, что привезли, отмечая галочкой. Все оказалось на месте. Кроме эшафота и виселицы. Спустился обратно к Валентине, которая, расстегнув свою элегантную шубку, из-под которой выглядывала ярко-синяя ткань костюма, устроилась на одном из кресел, наблюдая за мною.
— Тут я не нашёл эшафота и виселицы, — начал я.
— А это в ящике, надо собрать. Это места много занимало, мы сделали из отдельных деталей, — объяснила она и тут же крикнула: «Афанасий!», и, когда рядом возник плотный широкоплечий мужик, но уже с довольно большим животом, выпирающим из клетчатой рубахи, приказала: — Скажи ребятам, чтобы собрали ящик номер семь, установили брус с верёвочной петлёй.
— Будет сделано, Валентина Наумовна, — Афанасий чуть поклонился и тут же зычным голосом, гулким эхом, отражавшимся от стен, начал командовать.
Грузчики-сборщики, что отдыхали на креслах, тут же вскочили, побежали гуськом на сцену и я услышал, как жужжит шуруповёрт, стучат молотки, скрипят доски, сбиваемые в постамент для казни.
Когда Афанасий вновь оказался рядом с нами и отрапортовал, что работа сделана, Валентина повернула ко мне голову и произнесла:
— Можете опробовать, Олег Николаевич.
Мне совсем не хотелось проверять это мрачное сооружение, но раз уж я поднял этот вопрос, пришлось взбежать на сцену, чтобы замереть рядом с эшафотом, из которого вверх уходил, словно колонна, выкрашенный чёрной краской брус с перпендикулярно установленной доской, на конце которой мерно покачивалась петля из толстой крученной верёвки. Я вскочил на платформу, попрыгал, толстые доски чуть скрипели, но не прогибались под ногами: явно сколочены на совесть. Рядом с позорным столбом притулилась табуретка, тоже черного цвета. Я подставил её под петлю, залез — «ярмо смерти» стало раскачиваться прямо перед моим носом, накатив на меня тошнотворную волну.
— Артём! Подойди сюда! Давай, надень мне петлю на шею.
— Зачем, Олег Николаевич? — кажется, парню это действо тоже не