– Сидим, сидим. Ребята, понимаю, последняя пара, вы все устали, но имейте в виду, завтра утром в актовом зале будет проходить «Светлая сторона». Мы подготовили классные темы для дебатов. Приходите поддержать нашу команду. Свободны!
Человеческая гусеница собирается у выхода. Учитель прощается с каждым, но поглядывает на меня. Ни разу не позвонив ему с переезда и не предложив встречу, мне казалось, я ясно дал понять, что нам не о чем говорить.
Пусть каждый остается на своем пути.
Он учитель, я ученик.
– Ника, ты обещала доклад на следующей неделе. Джамик, ты в резерве на дебаты, завтра жду и тебя.
– Да, сэр, – сосед отдает честь.
– Дмитрий Наумович, – зовет учителя Степаненко к доске, что как нельзя вовремя. Мой шанс сбежать. Молодец, молодой ксенофоб!
Учитель, бросив в мою сторону заинтересованный взгляд, отходит.
– Насчет отца… – вяло начинает Вася.
– Я должен с ним поговорить, – категорично перебивает Дмитрий Наумович.
Мечтаю подтолкнуть гусеницу, но в этом, кажется, нет необходимости. Учитель занят, а я почти в фойе.
– Савин, подождите, пожалуйста, – звучит голос – глубокий, звонкий, поставленный, такой весь заполняющий аудиторию. Голос, которому нельзя отказать. Голос, который я помню с детства. В тех воспоминаниях я люблю этот голос. Радостно бегу на руки к его источнику. А теперь ненавижу.
Я останавливаюсь. Он указывает мне на стол. И я послушно занимаю указанное место, но не сажусь, пытаясь хоть как-то выразить протест.
– У него сейчас проблемы… – мямлит хулиган. – Он не в настроении.
– Что-то случилось? Может, я могу чем-то помочь?
Степаненко качает головой.
– Он это… Его уволили. Их объект закрылся на той неделе.
– Он работал на А6? – спрашивает учитель, устало потерев лицо. Степаненко кивает. – Бл… Извини. – Дмитрий Наумович берет паузу. Смотрит туда, в сторону окна, нефтевышки на месте. – У меня есть знакомый на Б2. Начальник объекта. Это на другой стороне города, на севере, ближе к озерам. Туда тяжелее добираться, но объект рабочий. Как минимум следующие полгода их не закроют. Он так говорит. Пробрось отцу идейку. И если его устроит, пусть свяжется со мной. Да?
– Да.
– Договорились, мужик. – Он хлопает парня по плечу и, улыбнувшись, завершает: – Свободен.
Степаненко идет к выходу.
– Эй, – останавливает его учитель. – Больше никаких шуточек вокруг национализма. У нас тут и так напряженка.
– Хорошо.
Бросив недоброжелательный и несколько подозрительный взгляд на меня, Вася уходит.
Человек, которого я не готов даже мысленно назвать отцом, несколько секунд смотрит на дверь, а потом со вздохом встает:
– Н-да. – Идет ко мне. – Ну как ты, Даник?
– Норм, – пожимаю плечами, потому что действительно норм. Но после этого разговора, возможно, не буду.
Буду как ручка, сломанная надвое,
Буду как стержень, нагой и ненужный.
Мне место на выжженном поле.
Среди похожих, контуженых.
– Как мама?
– Тоже, – киваю я, думая о том, что он тоже решил играть с ней в одну игру. Отменить имена и оставить социальные роли. И если мама свою сохранила, то этот не очень знакомый мне мужик свою роль легко поменял.
Учитель протягивает руку и, улыбнувшись, говорит:
– Можешь не пожимать. Я пойму. – Я жму и говорю себе, что делаю это только ради мамы, которая передает приветы и хранит подаренные крестики, вместо того чтобы ненавидеть и проклинать. – Поболтаем? – Он указывает на самый конец аудитории, и мы дрейфуем туда. – У города небольшая проблема. – По его интонации я понимаю, что проблема большая. – Из-за санкций пошатало нефть и металлы. Акции некоторых филиалов больших компаний жестко просели. Промышленники плавно перебираются ближе к Москве, да и скважины уже старые. Работают почти что в минус. Начальник, о котором я говорил Васе, мой друг, считает, что многие объекты фактически создают видимость работы. Это пузыри, которые лопнут, когда москвичи приедут с проверками. Просто пока не до этого. – Учитель садится на стол. Он всегда был таким – непохожим на остальных взрослых.
Как будто бы крутым.
Всегда везде своим.
– Второй год идут разговоры о том, что Русцентрнефть закроет добычу. Тысячи людей останутся без работы, и из-за них – другие тысячи. Сам понимаешь, это будет жесткий удар по экономике региона. В прошлом году Северсталь закрыла региональное производство. Две с половиной тысячи мужиков на улицу. Разом. В течение одного дня. – Он пронзительно смотрит в мое лицо, будто ожидая, что я пойму, в каком на самом деле положении находится город. Но мне бы понять, в каком положении к нам с мамой находится этот сострадательный человек. – Остались только свалки металлолома. Видел, наверное, за городом?
Я киваю.
– Поэтому многие оставшиеся без работы подписали контракт. – Стенд с героями в фойе видел?
– Да.
– Многих из погибших я знал… В общем, экономические проблемы отражаются на семьях. Народ стал дерганый. Раньше никаких национальных разборок не было, а теперь бывает, что вспыхивают. Да еще и за городом, в деревушках орудуют банды. Постоянно какие-то перестрелки, дележки территорий. Все стало немного сложным, и теперь мы все должны прилагать усилия. Хотя бы внутри своих семей.
С этими речами ему бы на выборы идти. Да и про семьи он, конечно, зря ляпнул при мне. Интересно, как дела с его собственными усилиями.
После небольшой паузы он спрашивает:
– Ну и чем занимаешься? Вы же в общежитии на Бакинской поселились?
– Да.
– Я жил там рядом пару месяцев, когда только сюда переехал. Очень редкий автобус и дороги как будто для трактористов. Не тяжело добираться?
– Норм. Мама подвозит.
– Послушай, – вдруг включается он, будто все, что мы обсудили, было просто созданием почвы для этого разговора, – мы можем не обсуждать то, что ты два раза пропустил мои занятия. Это не проблема. Я пойму, если ты не захочешь со мной и общаться тоже. Ты имеешь на это полное право. И сколько бы раз я ни извинялся, от этого не будет никакого толка. Но… нам с тобой надо выстроить какие-то отношения, ведь время…
Я встаю.
– Постой, постой. – Он берет меня за руку, но быстро отпускает. – Прости. Я просто пытаюсь наладить контакт. Мы же семья. – Я кусаю изнутри нижнюю губу до крови, хотя обещал больше так не делать. Но мне нравится вкус крови. Как не делать то, что нравится? – Хорошо. Мы не семья, но были ею. Прошу тебя, давай попробуем. Просто как приятели. Без обязательств.
Наверное, с такими словами и