— А развѣ мнѣ не все равно, гдѣ не бить себя, отвѣтилъ Санчо; впрочемъ лучше бы подъ деревьями; они словно мазу мнѣ держатъ и позволяютъ терпѣливо переносить боль.
— Нѣтъ, Санчо, сегодня ты не будешь бить себя ни подъ закрытымъ, ни подъ открытыхъ небомъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; соберись съ силами и докончи это дѣло дома, куда мы вернемся не позже послѣ завтра.
— Какъ вамъ угодно, отвѣтилъ Санчо; хотѣлось бы мнѣ только покончить поскорѣй съ этимъ дѣломъ и сковать желѣзо пока оно горячо; потому что опасность часто въ промедленіи, на Бога надѣясь, самъ не плошай, синица въ рукахъ лучше журавля въ небѣ и одно на лучше двухъ я дамъ.
— Довольно, довольно, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, ради Бога остановись съ своими пословицами; ты опять принимаешься за старое. Говори просто, не пугаясь и не заговариваясь; сколько разъ я уже замѣчалъ это тебѣ; послушай меня, и ты увидишь, все будетъ отлично.
— Ужъ это какое-то проклятіе лежитъ на мнѣ, сказалъ Санчо, что не могу я никакого довода привести безъ пословицы и никакой пословнцы безъ довода, но я исправлюсь, если это только удастся мнѣ.
Глава LXXII
Донъ-Кихотъ и Санчо проведи этотъ день въ корчмѣ, ожидая ночи: одинъ, чтобы окончить ночью въ чистомъ подѣ свое бичеваніе, другой, чтобы увидѣть конецъ этого бичеванія, въ которомъ онъ провѣдалъ исполненіе всѣхъ своихъ желаній. Къ корчмѣ между тѣмъ подъѣхалъ верхомъ какой-то путешественникъ, въ сопровожденіи трехъ или четырехъ слугъ, и одинъ изъ нихъ, обращаясь въ всаднику, повинному его господину, сказалъ ему: «господинъ донъ-Альваро Тарфе, вы можете очень удобно отдохнуть здѣсь; домъ, вамъ кажется, чистый и свѣжій.
Услышавъ это, Донъ-Кихотъ сказалъ своему оруженосцу: «Санчо, перелистывая вторую часть исторіи Донъ-Кихота помнится мнѣ, я встрѣтилъ тмя донъ-Альваро Тарфе».
— Очень можетъ быть, отвѣтилъ Санчо; вотъ разспросимъ его, когда онъ войдетъ сюда.
Путешественникъ вошелъ въ корчму, и хозяйка помѣстила его какъ разъ противъ Донъ-Кихота въ комнатку съ такими же разрисованными гардинами на окнахъ, какъ въ комнатѣ рыцаря. Тамъ онъ переодѣлся въ лѣтнее платье и выйдя подъ навѣсъ на просторное и прохладное крыльцо увидѣлъ Донъ-Кихота, прогуливавшагося по крыльцу впередъ и назадъ.
— Позвольте спросить, куда вы отправляетесь? вѣжливо сказалъ онъ рыцарю.
— Въ свою деревню, въ одной милѣ отсюда, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, а вы, позвольте узнать, куда?
— Въ Гренаду, на мою родину, отвѣтилъ путешественникъ.
— Славное мѣсто, но не будете ли такъ добры, не скажете ли вы мнѣ вашего имени.
— Донъ-Альваро Тарфе.
— Вы не тотъ ли донъ-Альваро, о которомъ упомянуто въ недавно напечатанной второй части Донъ-Кихота Ламанчскаго.
— Я самъ, сказалъ донъ-Альваро, а Донъ-Кихотъ это мой задушевный другъ. Я вытянулъ его изъ деревни и заставилъ отправиться вмѣстѣ со мною на Саррагосскіе турниры. Вообще я оказалъ ему довольно услугъ, и однажды спасъ спину его отъ плети палача — его чуть было не отодрали за его надменность.
— Скажите пожалуйста, спросилъ рыцарь, похожъ ли я сколько-нибудь на того Донъ-Кихота, о которомъ вы говорите?
— Нисколько.
— А былъ ли у того Донъ-Кихота, продолжалъ онъ, оруженосецъ Санчо Пансо.
— Какъ же;— онъ прославился еще какъ шутникъ и острякъ; я, впрочемъ, не слышалъ отъ него ничего остроумнаго.
— Еще бы услышали, воскликнулъ Санчо; не всякій способенъ шутить остро и умно; и этотъ Санчо, о которомъ ваша милость изволите говорить, должно быть величайшій негодяй, глупецъ и плутъ за разомъ. Настоящій Саачо — это я, и у меня къ вашимъ услугамъ столько его шутокъ какъ дождевыхъ капель въ облакѣ, если не вѣрите, испытайте меня — отправьтесь со иной хоть на одинъ годъ, и вы увидите, какъ мило я говорю на каждомъ шагу, какъ заставлю я хохотать другихъ до упаду, самъ не зная иногда чѣмъ. Настоящій же знаменитый, мужественный, влюбленный, великодушный Донъ-Кихотъ Ламанчскій, избравшій своей дамой несравненную Дульцинею Тобозскую, вотъ онъ самъ. Всѣ другіе Санчо и Донъ-Кихоты — обманъ и воздушный сонъ.
— Вѣрю, вѣрю, воскликнулъ донъ Альваро; потому что въ четырехъ словахъ вы сказали столько хорошаго, сколько не наговоритъ другой Санчо въ продолженіи всей своей жизни. Онъ былъ большій обжора, чѣмъ острякъ, большій глупецъ, чѣмъ шутникъ; и я убѣжденъ, что волшебники, преслѣдующіе хорошаго Донъ-Кихота, рѣшались преслѣдовать меня въ Донъ-Кихотѣ дурномъ. Но я право не знаю, что думать наконецъ; одного Донъ-Кихота я оставилъ въ донѣ сумасшедшихъ, въ Толедо, а теперь встрѣчаюсь съ другимъ, нисколько не похожимъ на перваго.
— Не знаю, отвѣтилъ рыцарь могу ли я назвать себя хорошимъ, но что и не могу называть себя дурнымъ Донъ-Кихотомъ, это доказываетъ то, что я никогда въ жизни не былъ въ Сарагоссѣ. Напротивъ того, услышавъ, что этотъ новоявленный Донъ-Кихотъ присутствовалъ на Сарагосскихъ турнирахъ я не отправятся въ Сарагоссу, чтобы обнаружить передъ цѣлымъ свѣтомъ самозванство его, а поѣхалъ прямо въ Барселону, несравненную по красотѣ и положенію, въ Барселону — убѣжище иностранцевъ, отечество храбрыхъ, пріютъ неимущихъ, мстительницу обидъ и славную любезностью жителей прекрасную обитель дружбы. Хотя она и не могла оставить во мнѣ особенно пріятныхъ воспоминаній, а напротивъ рой гложущихъ меня сожалѣній, но я выношу ихъ безропотно за то только, что я насладился ея видомъ. Синьоръ донъ Альваро Тарфе, это я — знаменитый, прославленный Донъ-Кихотъ Ламанчскій, а тотъ другой Донъ-Кихотъ хотѣлъ похитить мое имя и прославить себя моими мыслями. Прошу же васъ, какъ дворянина, объявите предъ алькадомъ этой деревни, что до сихъ поръ вы никогда не видѣли меня, что я не тотъ Донъ-Кихотъ, который напечатанъ въ этой новой исторіи и что оруженосецъ мой — Санчо Пансо, не тотъ Санчо, котораго вы знали.
— Съ большимъ удовольствіемъ, сказалъ донъ Альваро; но все таки я не могу придти въ себя отъ удивленія, увидѣвъ двухъ Донъ-Кихотовъ и двухъ Санчо Пансо, столько же сходныхъ именами, сколько различныхъ во всемъ остальномъ. И теперь я скажу и повторю, что я не видѣлъ того, что видѣлъ, и что со много не случилось того, что случилось.
— Должно быть, ваша милость, вы очарованы, какъ госпожа Дульцинея Тобозская, и дай Богъ, чтобы для вашего разочарованія пришлось мнѣ дать себѣ другихъ три тысячи триста и столько то плетей, ровно столько же, сколько пришлось дать, чтобы разочаровать Дульцинею; для васъ я готовъ даромъ это сдѣлать.
— Не понимаю, что хотите вы сказать этими плетьми, отвѣтилъ донъ Альваро.
— Долго было бы разсказывать это теперь, замѣтилъ Санчо, но я вамъ разскажу это если мы отправимся вмѣстѣ.
Наступило между тѣмъ время обѣдать, и Донъ-Кихотъ сѣлъ за столъ вмѣстѣ съ донъ-Альваро, во время обѣда въ корчму вошелъ мѣстный алькадъ вмѣстѣ съ актуаріусомъ, и Донъ-Кихотъ представилъ алькаду прошеніе по формѣ, прося его засвидѣтельствовать, что находящійся здѣсь дворянинъ донъ-Альваро Тарфе не знаетъ вовсе находящагося здѣсь же Донъ-Кихота Ламанчскаго, и что это вовсе не тотъ Донъ-Кихотъ, который описанъ во второй части его, изданной какимъ-то тордезиласскимъ уроженцемъ, Авеланедой. Алькадъ формально засвидѣтельствовалъ это къ великому удовольствію Донъ-Кихота и Санчо, точно это свидѣтельство что-нибудь значило для нихъ, точно дѣла и слова ихъ не показывали всей разницы одного Донъ-Кихота и Санчо отъ другаго Санчо и Донъ-Кихота.
Донъ-Кихотъ и донъ Альваро обмѣнялись тысячью любезностей и предложеній услугъ, при чемъ знаменитый Ламанчецъ выказалъ столько такта и ума, что окончательно разубѣдилъ донъ Альваро Тарфе, начинавшаго думать, не очарованъ ли онъ въ самомъ дѣлѣ, встрѣтившись вдругъ съ двумя Донъ-Кихотами, не имѣвшими между собою ничего общаго. Вечеромъ оба они отправились въ путь и въ разстояніи полумили увидѣли двѣ расходившіяся дороги: одна вела въ деревню Донъ-Кихота, другая на родину донъ-Альваро. Во время этого короткаго переѣзда, рыцарь разсказалъ донъ-Альваро исторію своего пораженія, а также исторію очарованія Дульцинеи и средство, указанное Мерлиномъ для разочарованія ея. Все это повергло донъ-Альваро въ новое удивленіе, и онъ, дружески распростившись съ Донъ-Кихотомъ и Санчо, отправился въ одну сторону, а рыцарь и оруженосецъ отправились въ другую. Рыцарь провелъ эту ночь подъ группою нѣсколькихъ деревьевъ, чтобы дать возможность Санчо продолжать свое бичеваніе. И оруженосецъ избилъ себя и на этотъ разъ совершенно также, какъ прошлой ночью, хлестая больше по корѣ буковыхъ деревьевъ, чѣмъ по своей спинѣ, которую онъ такъ тщательно берегъ, что всѣ удары плетьми не могли бы согнать съ нее даже мухи, еслибъ она усѣлась тамъ. Обманутый Донъ-Кихотъ вѣрно сосчиталъ всѣ удары, и нашелъ, что Санчо далъ себѣ въ оба раза три тысячи двадцать девять ударовъ. Солнце должно быть вошло на этотъ разъ очень рано, чтобы взглянуть на бичующую себя жертву, но при первыхъ лучахъ его господинъ и слуга пустились въ путъ, радуясь тому, что имъ удалось разсѣять заблужденіе донъ-Альваро, и получить отъ него извѣстное намъ, какъ нельзя болѣе форменное, свидѣтельство въ этомъ.