Этотъ день и эту ночь они провели въ дорогѣ, и съ ними не случилось ничего особеннаго, если не считать того, что Санчо докончилъ ночью свое бичеваніе; и это преисполнило Донъ-Кихота такой безумной радостью, что онъ ожидалъ только дня, чтобы увидѣть, не встрѣтитъ ли онъ гдѣ-нибудь на дорогѣ разочарованной дамы своей Дульцинеи. Полный непоколебимой вѣры въ слова Мерлина, онъ думалъ встрѣтить въ каждой попадавшейся ему за дорогѣ женщинѣ, Дульцинею Тобозскую. Въ этой пріятной надеждѣ оруженосецъ и рыцарь вошли на вершину одного холма, съ котораго они увидѣли свою деревню. При видѣ ея, Санчо упалъ на колѣни и воскликнулъ: «Желанная родина! открой глаза и взгляни за возвращающагося подъ кровъ твой сына твоего Санчо Пансо, вернувшагося если не разбогатѣвшимъ, то по крайней мѣрѣ избитымъ. Открой твои объятія и прими приходящаго къ тебѣ сына твоего Донъ-Кихота, побѣжденнаго другимъ, но побѣдившимъ самого себя, а это, говорятъ, величайшая побѣда, какую можетъ одержать человѣкъ. Но я возвращаюсь съ деньгами, и если избили меня, за то научили и крѣпко сидѣть на моемъ мѣстѣ«.
— Полно вздоръ молоть, сказалъ Донъ-Кихотъ, замолчи и приготовился войти твердымъ шагомъ въ нашу деревню. Тамъ мы дадимъ волю воображенію, устраивая нашъ пасторальный бытъ. Съ послѣднимъ словомъ они сошли съ холма и направились къ своей деревнѣ.
Глава LVXXIII
Сидъ-Гамедъ говоритъ, что входя въ деревню, Донъ-Кихотъ замѣтилъ возлѣ того мѣста, гдѣ молотили хлѣбъ, двухъ спорившихъ мальчугановъ.
— Хоть ты тутъ что дѣлай, Периквилло, говорилъ одинъ другому, не видать тебѣ ее никогда, никогда.
Услышавъ это, Донъ-Кихотъ сказалъ Санчо: «другъ мой, Санчо, слышишь ли, что говоритъ этотъ мальчикъ: не видать тебѣ ее никогда, никогда».
— А намъ что за дѣло до этого? сказалъ Санчо.
— Примѣняя эти слова въ моему положенію, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, выходитъ, что не видать уже мнѣ Дулыцшеи.
Санчо собирался что-то отвѣтить, но ему помѣшалъ заяцъ, убѣгавшій чрезъ поле отъ преслѣдовавшей его стаи гончихъ. Испуганное животное прибѣжало укрыться между ногъ осла. Санчо взялъ зайца за руки и подалъ его Донъ-Кихоту, не перестававшему повторять: «malum signum, malum signum. Заяцъ бѣжитъ, гончіе преслѣдуютъ его, дѣло ясно, не видать ужъ мнѣ Дульцинеи».
— Странный вы, право, человѣкъ, отвѣчалъ Санчо, ну предположите, что заяцъ этотъ Дульцинея Тобозская, а гончіе — злые волшебники, превратившіе ее въ крестьянку; она бѣжитъ, я ее ловлю, передаю вашей милости; вы держите, ласкаете ее въ вашихъ рукахъ, что-жъ тутъ худаго, что за дурной это гнѣвъ?
Въ эту минуту спорившіе мальчуганы подошли къ рыцарю и оруженосцу, и Санчо спросилъ ихъ, изъ-за чего они спорятъ? сказалось, что мальчуганъ, сказавшій — ты не увидишь ее никогда, взялъ у другаго клѣтку, и не хотѣлъ отдавать ее. Санчо досталъ изъ кармана мелкую монету, подалъ ее мальчику за клѣтку, и передавая клѣтку Донъ-Кихоту, сказалъ ему: «ну вотъ вамъ и всѣ ваши дурные знаки уничтожены, и какъ я ни глупъ, а все же скажу, что теперь намъ столько же дѣло до нихъ, какъ до прошлогоднихъ тучь. Слыхалъ я, кажись, отъ священника нашей деревни, что истинный христіанинъ не долженъ обращать вниманія на такія глупости, да и ваша милость, кажется, говорили мнѣ это недавно, и увѣряли, что только глупцы вѣрятъ въ хорошіе и дурные знаки. Забудемъ же объ этомъ и пойдемъ въ деревню».
Донъ-Кихотъ отдалъ подошедшимъ въ нему охотникамъ зайца и отправился дальше. Входя въ свою деревню онъ увидѣлъ священника и бакалавра Карраско, читавшихъ молитвы на маленькой лужайкѣ. Замѣтивъ тутъ кстати, что Санчо поерылъ своего осла какъ попоной, поверхъ взваленнаго за него оружія, той самой, камлотовой туникой разрисованной пламенемъ, въ которой онъ ожидалъ, въ герцогскомъ замкѣ, въ памятную для него ночь, воскресенія Альтизидоры, надѣлъ ослу на голову остроконечную шапку и словомъ нарядилъ его такъ, какъ никогда еще не былъ кажется наряженъ ни одинъ оселъ. Священникъ и бакалавръ въ ту же минуту узнали нашихъ искателей приключеній и кинулись въ нимъ съ распростертыми объятіями. Донъ-Кихотъ сошелъ съ коня и горячо обнялъ друзей своихъ, а между тѣмъ деревенскіе ребятишки — эти рысьи глазки, отъ которыхъ ничто не скроется — издали замѣтили уже остроконечную шапку осла и съ криками: «гола, гола, ге! глядите-ка на осла Санчо Пансо, разряженнаго лучше Минго ревульго и на коня Донъ-Кихота, успѣвшаго еще похудѣть», — выбѣжали на встрѣчу нашимъ искателямъ приключеній. Окруженные толпою мальчугановъ, сопровождаемые священникомъ и Карраско, вошли оруженосецъ и рыцарь въ свою деревню и направились къ дому Донъ-Кихота, гдѣ ихъ ожидали ужъ на порогѣ племянница и экономка, предувѣдомленныя о прибытіи господина ихъ; объ этомъ узнала и жена Санчо — Тереза Пансо, и таща за руку дочь свою, Саншэту, растрепанная, почти неодѣтая она выбѣжала на встрѣчу мужу. Но, увидѣвъ его одѣтымъ вовсе не по губернаторски, она воскликнула: «Господи! что это? да ты кажись вернулся, какъ собака, пѣшкомъ, съ распухшими ногами; негодяй ты, какъ я вижу, а не губернаторъ».
— Молчи, Тереза! сказалъ Санчо; въ частую не найти тамъ сала, гдѣ есть за чемъ вѣшать его, отправимся-ка домой, такъ я тебѣ чудеса разскажу. Я вернулся съ деньгами, и не уворованными, а добытыми своими трудами — это главное.
— Милый ты мой, такъ ты какъ денегъ принесъ, воскликнула обрадованная Тереза, и развѣ не все равно, какъ бы ты не досталъ ихъ, такъ или сякъ, этакъ или такъ, не ты первый, не ты послѣдній, всякій пріобрѣтаетъ ихъ разно.
Саншета между тѣмъ кинулась на шею къ своему отцу и спросила его принесъ ли онъ ей какой-нибудь гостинецъ, говоря, что она ожидала его, какъ майскаго дождя; послѣ чего схвативъ одной рукой Санчо за его кожанный поясъ, тогда какъ съ другой стороны жена держала его за руку, и погнавши впередъ осла, это пріятное семейство отправилось домой, оставивъ Донъ-Кихота на рукахъ его племянницы и экономки, въ обществѣ священника и бакалавра.
Оставшись одинъ съ своими друзьями, Донъ-Кихотъ, не ожидая другаго случая, заперся съ ними въ кабинетъ и разсказалъ исторію своего пораженія, и принятое имъ обязательство не покидать въ теченіи года своей деревни, обязательство, которое онъ, какъ истый странствующій рыцарь, намѣренъ былъ свято выполнить; онъ объявилъ затѣмъ, что въ продолженіи этого года онъ намѣренъ вести пастушью жизнь, бродитъ въ уединеніи полей, свободно предаваясь такъ своимъ влюбленнымъ мечтамъ, и предложивъ священнику и Карраско раздѣлить съ нимъ удовольствія пасторальной жизни, если они не заняты какимъ-нибудь важнымъ дѣломъ и свободно располагаютъ временемъ. «Я куплю», сказалъ онъ, «стадо овецъ, достаточное для того, чтобы мы могли назваться пастухами; но главное уже сдѣлано, я пріискалъ имена, которыя подойдутъ къ вамъ какъ нельзя лучше».
— Какъ же вы назвали насъ? спросилъ священникъ.
— Самъ я, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, стану называться пастухомъ Кихотизосъ, вы, господинъ бакалавръ, пастухомъ Карраскономъ, отецъ священникъ — пастухомъ Куріамбро, а Санчо Пансо пастухомъ Пансино.
Услышавъ про это новое безумство Донъ-Кихота, два друга его упали съ высоты, но надѣясь вылечить его въ продолженіе года и страшась, чтобы онъ не ускользнулъ опять отъ нихъ и не возвратился бы къ своимъ рыцарскимъ странствованіямъ, священникъ и бакалавръ согласились съ нимъ вполнѣ, осыпали похвалами его новый безумный замыселъ, увѣряли, что ничего умнѣе не могъ онъ придумать и согласились раздѣлить съ нимъ его пасторальную жизнь.
— Мало того, добавилъ Карраско, я, какъ вамъ извѣстно, прославленный во всемъ мірѣ поэтъ, и стану въ этихъ необитаемыхъ пустыняхъ, въ которыхъ предстоитъ вамъ бродить, слагать на каждомъ шагу пасторальные или героическіе стихи, или такіе, какіе взбредутъ мнѣ на умъ. Всего важнѣе, теперь, друзья мои, сказалъ онъ, чтобы пріискалъ каждый изъ насъ имя той пастушкѣ, которую онъ намѣренъ воспѣвать въ своихъ пѣсняхъ; нужно, чтобы вокругъ насъ не осталось ни одного самаго твердаго дерева, на которомъ бы мы не начертали имени нашей любезной и не увѣнчали его короной, слѣдуя обычаю существующему съ незапамятныхъ временъ у влюбленныхъ пастуховъ