За эти семь лет тюрьмы на меня иногда находили минуты отчаяния, я выл, как дикий зверь, и катался по плитам, пока меня не закрывали в помещение без света и без воздуха. В такие минуты я вспоминал эту ночь и думал: пусть они делают с тобой, что хотят, то, что ты пережил в ту ночь, больше никогда не повторится: оно пережито, оно осталось в прошлом. Если бы меня в то время кто-нибудь схватил, связал, бросил бы на скамью и избил, я не знаю, как бы я был ему за это благодарен. Но тогда никто не пришел. Когда я по лесу перебирался через гору, я кричал и выл, как бык на бойне. Бушевавшее во мне пламя разгоралось все сильней и сильней. Мне казалось: я нахожусь в горящем доме. В окнах, в дверях, куда бы я не кинулся, везде мое лицо лизали языки пламени. Промерзшая земля горела под ногами, и я бежал все дальше и дальше. Неведомая сила толкала меня вперед; сперва я не знал, что я должен был делать, но вдруг мое сознание прояснилось. Мне сделалось легче, но я не переставал бежать: я боялся, что день наступит раньше и разрушит мои планы. Я видел только огонь и огонь. По вершинам деревьев прошумел ветер. Он дует справа, подумал я. Оттуда ты должен начать, ветер разнесет дальше. Пруд замерз, подумал я, тем лучше, тем лучше.
Когда я подошел к Еглисвилю, я прокрался с левой стороны деревни – откуда дул ветер. Я обошел пять домов. Третий с краю быль дом Лезера, я вспомнил Веронику, которая могла сгореть вместе с остальными, и развел огонь. Затем я побежал обратно. Когда я достиг леса, огонь уже разгорелся, и мое сердце радостно забилось. Проходя по лесу, я услышал звуки набата в Ленцбурге, Штрауберге и по другую сторону в Амрисвиле. Потом раздалось: бум-бум! Ночной сторож в замке Ленцбург выстрелил из пушки. Я подумал: огонь занялся, зарево будет видно далеко в окрестностях. Когда я вышел из леса, небо сзади меня пылало, внизу по дороге громыхала пожарная машина. Старайтесь, старайтесь, подумал я, что-то вы сделаете без воды, и побежал дальше к Вильдегу. Я не помню, как я поднялся по скале и осторожно постучал в окно. К окну подошла Мария. Открой окно, Мария, сказал я: Впусти меня! Она открыла окно. Посмотри, там пожар! – Где пожар? Что такое? – Разве ты не видишь? Все небо объято заревом! О, мой Бог! – Вся деревня горит! Весь Еглисвиль! Я сделал это. Посмотри, какое пламя. Я поджег в пяти местах! Посмотри! посмотри!
«Но она по-прежнему оставалась холодной. Это не задело ее. Ее лицо было бледно. Она, как могла, оделась и разбудила весь замок. Затем она побежала вниз в канцелярию, собрала народ и заявила, что она знает, кто поджег Еглисвиль, и назвала меня. После совершения поджога я хотел скрыться у нее в комнате, – так она меня ненавидела. Тогда они пришли наверх. Я все еще стоял у окна, следил за разгоравшимся заревом и радовался. – Тут они меня забрали и отвели на замковый двор. Мария была при этом. Правда, она не смеялась, но почему – я не знаю».
Мы подошли к месту обвала. На склоне противоположной горы лежал замок Вильдек, залитый мягкими лучами заходящего солнца. Стекла горели тысячами огней. Мой отец без сомнения охотно отправил бы меня прочь во время рассказа арестанта, но дорога не представила для этого благоприятного повода. Теперь арестант выпрямил свою костлявую фигуру и опустил трубу на лужайку. – Возможно, что отец думал, что я ничего не понимаю из слов арестанта. Действительно, я все понял только гораздо позднее. Арестант тогда, вероятно уже давно был на свободе.
Рабби Эзра
«Мойша, Мойша, ты не нравишься мне. Почему ты хочешь обручиться на двадцатом году, а жениться только на двадцать пятом?» – Старый Эзра посмотрел в самые зрачки своего сына, как будто там он надеялся найти разгадку этого вопроса.
«Я люблю Ревекку».
«Ты любишь Ревекку? Откуда ты знаешь, что ты любишь Ревекку? Я поверю тебе, что ты любишь маленькие ножки, белую кожу, хорошенькое личико, но откуда ты знаешь, что это – Ревекка? Ты изучил римское право и христианское право, но ты не изучил женщин. Для того-ли я тебя так заботливо воспитывал, чтобы ты начал свою жизнь какой-нибудь глупостью? Сколько женщин ты знал, Мойша, что можешь прийти к твоему старому отцу и сказать: ты любишь?»
«Я знаю только одну и ее я люблю всем сердцем».
«Ты говоришь всем сердцем? Знаешь-ли ты свое сердце?»
«Прошу тебя, дорогой отец, не смейся над моими чувствами».
«Мойша, Мойша, не сердись на меня. Я говорю тебе, не сердись на твоего старого отца. Позволь рассказать тебе одну историю. Сядь сюда на диван рядом со мной. Я расскажу тебе о моем отце, что он мне сказал, когда мне было двадцать лет. Эзра, сказал он, когда будешь жениться, выбирай богатую жену. Поверь твоему старому отцу, что женщины изменчивы, но вот эти светлые талеры, они могут держаться долго! – Я подумал: мой отец старый человек, и поклялся ему, что за своей женой я получу тридцать тысяч талеров. Но я хочу объяснить тебе, Мойша, почему я любил ее, почему я женился на ней, на маленькой Лии, почему я в печали жил с нею, пока она не исчезла, как снег, тающий в руках. Потому что я не знал женщин, потому что я не знал Эзры, меня самого. – «Мойша, я уже стар, мне больше ничего не нужно на этом свете, я хочу только, чтобы ты был счастлив. Но на двадцатом году, тогда во мне все копошилось, как в курятнике на восходе солнца. И когда я проходил по улицам и видел христианских девушек и нашего племени, тогда я чувствовал их в кончиках пальцев и жалел, что я не царь Соломон, у которого было тысяча жен. Я мечтал о ней, она должна бы быть венцом творения Господа, со всеми совершенствами, которые может иметь женщина. Когда она была маленькой, и бледной, и худенькой, и живой, как крыса, тогда