Мартин проходит в замусоренную спальню. Сквозь щели между планками опущенных жалюзи проникает тусклый свет. Мартин берет с тумбы шкатулку Вольфшлягера.
– Я разгадал секрет, но ничего не произошло. – Включается приторная мелодия. Пальцы Мартина скользят по медальонам. – Так я подумал. Но потом в сортире пивной увидел мух с человеческими лицами, и они приветствовали меня в новой реальности. – Мартин не смотрит на оператора. Куба ставит камеру на стол; она продолжает снимать человека со шкатулкой. – Я перенесся, сам того не заметив, и тебя прихватил с собой. Ты еще скажешь мне…
Куба подлетает к Мартину и бьет его штативом по голове. Мартин падает. В эту секунду происходят сразу три вещи. Мелодия меняется. Сами собой поднимаются жалюзи, затопляя комнату светом. Стена, на которую направлена камера, начинает пузыриться. Куба видит это и забывает про штатив в своих руках.
– Они идут! – восклицает лежащий на полу Мартин.
Пузыри, каждый размером с голову младенца, набухают на стене и пульсируют. Они черные и маслянистые.
– Кто идет? – сипло спрашивает Куба.
Мелодия не только зловещая, но и насмешливая. Мартин садится, его задранная голова входит в кадр. Волосы слиплись от крови.
– Умоляю, сними это. – Мартин тычет в сторону Кубы стволом револьвера, не особо целясь. – Просто сними.
Куба медлит, но через пару секунд отбрасывает штатив, кидается к камере и поднимает ее на плечо. Стена разверзается от пола до потолка, похотливо чмокнув. Изнутри алого зева дует ветер, сметая с тумбы бумаги.
– Душа Христова, освети меня! – кричит Куба. – Тело Христово, спаси меня!
Дыра ширится, окаймленная черными пузырями, она поедает бетон. Грандиозная пасть – или скорее врата – озаряет комнату багровым светом. Ветер неистовствует.
– Кровь Христова, напои меня!
Мартин смеется и чешет дулом револьвера висок.
– Кровь Левиафана, омой меня! – передразнивает он Кубу.
В пробоине между мирами мелькает высокая фигура. Сложно утверждать, но кажется, что у существа, идущего в комнату по туннелю, вытянутая морда овчарки, крылья и надкрылья, как у таракана, и тараканьи ноги вместо рук, и папская тиара на голове. Существо царственно движется к зрителям. Ветер усиливается. Теперь это настоящий ураган.
– В ранах Твоих сокрой меня! Надя! Родная!
За первым существом шагают… грядут… другие. Бесконечная процессия.
– Кто? – воет Куба. По наклону камеры видно, что ему сложно стоять прямо. – Кто это, Мартин?
– Распорядители! – кричит журналист и безумно хохочет. – Хозяева дома терпимости, трупный синод, повелители похоти и смерти!
Тумба катится прочь из кадра. Улетает телевизор. Кубу волочит к окну, мелькает трухлявая рама, раздается короткий вопль, камера несется в бездну, но не падает, зацепившись за что-то, и раскачивается маятником. Куба лежит на асфальте, изломанный и мертвый. Камера качается к соседнему зданию и снова обратно, чтобы мельком снять покойника. Со всех сторон к Кубе крадутся люди-куклы. Их морды запрокинуты, слепые глаза смотрят в объектив. Как мерзкие падальщики или плакальщицы, они окружают Кубу и кладут на него руки.
Картинка застывает. Камера резко взмывает в воздух, парит, показывая зрителю фасад многоквартирного дома, и плавно скользит к окну, из которого льется багровое свечение. Не нуждаясь больше в операторе, камера влетает в спальню, где на кровати совершенно голый Мартин сладострастно обнимает гигантского червя. Его руки погружаются в розовое желе плоти. Мартин кричит в экстазе и содрогается, закатывает глаза, изо рта текут слюни. Червь изгибает кольчатое тело. Камера совершает три оборота, снимая любовников со всех ракурсов, а потом грохается об стену, и за секунду до того, как эта нематологическая порнография заканчивается, крик наслаждения переходит в преисполненный ужаса вопль.
Туалет
Жене нравилось проводить время в деревне. Бабушкины пироги таяли во рту, ягод – хоть объешься, и рыба буквально в ведро запрыгивает, лишь удочку достань. С дедом всегда было весело. Его послушать, так духи живут на каждом пяточке. И в доме, и по полям и полянкам, свинарникам и курятникам. Попробуй всех запомнить! Дед помнил и заметки про них в газету писал, он же краевед. Про полуночниц и полудниц, банников и тех, кто дворами командует, и огородных, и межевых.
– А туалетные бывают? – спрашивала Женя, косясь на постройку с шиферной крышей. Кусты малины подпирали ее с боков. Была осень, последний день октября. Голые кусты враждебно топорщили стебли.
– Чего нет, того нет, – смеялся дед.
Если Жене и не хватало чего-то, то только унитаза. Не привыкла она к уличному туалету. Раньше за него бегала. Но сейчас стыдно, взрослая ведь.
Женя обожала сказки и сама их рассказывала бабе с дедом. Взяла с собой любимую книжку братьев Гримм. В ней тоже было полно жути, после которой спать сладко и боязно, и надо стеганым одеялом с головой укрываться. Особенно пугала та сказка, где девушка сгоряча пообещала злому карлику первенца. Насилу выкрутилась: угадала сложное имя карлика, а он имени своего страшился, как дедушкины чудовища – слова «чур».
Как-то перед сном Женя предложила тьме обменять куклу Барби на золотую пряжу: очень ей хотелось бабушке сюрприз сделать. А тьма вздыхала и скрипела половицами.
С книгой под мышкой отворила Женя деревянные дверцы и пристально исследовала туалет. Приспичило ей как-то ночью по-маленькому, юркнула она, сонная, в будку, а стены прямо вздымаются от мотыльков и многоногой гадости. Выскочила, вереща, разбудила родню.
«Я уж решил, ты кикимору увидела», – охал дед.
Осенью голубые стены были чисты, и Женя вошла, накинув крючок на ушко. Солнечный свет проникал внутрь через щель над дверным полотном. Под потолком висела голая лампочка, в углах сплели сети нестрашные пауки. У стульчака стояли два ведра – одно для использованной бумаги, другое с золой. Женя подумала о пахнущем порошками школьном туалете, о тесных платных кабинках в городском парке, о родной уборной, ее жужжащей вытяжке. Храбро двинулась к возвышенности со скважиной и, морщась, заняла трон. Книжку положила на колени. На обложке принцесса спускала с башни впечатляющую косу, а возлюбленный взбирался по ней.
В сортире было душно и слегка воняло. Женя нащупала освежитель воздуха, разбрызгала вокруг себя хвойный аромат. Зашуршала бумажным рулоном.
Снаружи лаяла Жучка, бабушка ворковала с курами.
Завершив дела, Женя встала и заглянула в дыру. Дедушка говорил, что скоро позвонит ассенизаторам. «Пора бы», – размышляла Женя, озирая выгребную яму, утрамбованные глиной склоны и бурую жижу. Папиросный окурок белел на поверхности. Год назад Женя опасалась,