Глава 8. Рубашки из тонкого полотна
Безродная старушка
Отряхнув прах мачехи и сестер со своих ног, похоронив череп на лесной опушке, Василиса отправляется в город – и вступает в пятый, финальный эпизод сказки. Действие будет разворачиваться среди людей, и оно практически лишено элементов чудесного, характерных для волшебной сказки как таковой; в то же время возрастает мера собственной активности, «субъектности» главной героини. Василиса уже не гонимая сирота, которая терпит притеснения мачехи или следует указаниям лесной старухи, и даже волшебная куколка не имеет для нее того значения, как в начале сказки.
Оказавшись в городе, девушка «просится на житье» к безродной старушке, то есть впервые сама решает, где и с кем она будет жить. Старушка составляет женскую пару к Василисе, напоминая умершую мать, мачеху и Ягу. В то же время бросается в глаза целый ряд специфических характеристик этого персонажа. Во-первых, само наименование «старушка» указывает на ее отличие от главной героини – девушки, в то время как слова «мать» и «мачеха» выводили на передний план связь, существующую между Василисой и этими персонажами.
Во-вторых, старушка названа «безродной», что вообще исключает наличие у нее каких-либо кровно-родственных связей. Она иная, отдельная и чужая не только для Василисы, но и для всего мира. Парадоксальным образом именно эта черта и роднит ее с главной героиней, чья мать умерла, а отец далеко.
В-третьих, в именовании «старушка» определяющее значение приобретает такая характеристика, как возраст, что отличает старушку от матери и мачехи, возраст которых несущественен, и от Яги, которая хоть и именуется «старухой», однако является сверхъестественным существом вне возрастных изменений. В итоге образ старухи выводит на передний план разницу между возрастными категориями, и на ее фоне Василиса обретает новое место в череде сменяющихся поколений. Теперь она не «дочь» и не «падчерица», чья задача быть предметом заботы или подчиняться указаниям старших, но «девушка», которая действует самостоятельно и, согласно сказочным законам, должна выйти замуж.
В соответствии с новой ролью отношения между Василисой и старшей женщиной выстраиваются иначе: старушка уже не указывает Василисе, что она должна делать, но сама выполняет ее поручения. В психологическом плане этот сюжетный поворот знаменует собой новую фазу развития, когда внутренние родительские фигуры уже не диктуют свои условия, заставляя личность вести себя тем или иным образом, но их энергия становится на службу интересов эго. В частности, на определенном этапе терапии пациент обнаруживает, что его «внутренний критик» (генетически восходящий к требовательной фигуре матери или отца) может не только обесценивать любые достижения, но и позволяет обнаруживать «лучшее» среди «посредственного» – подобно тому, как старушка по указанию Василисы выбирает на базаре хороший лен.
Вот как-то говорит она старушке:
– Скучно мне сидеть без дела, бабушка! Сходи, купи мне льну самого лучшего; я хоть прясть буду.
Старушка купила льну хорошего; Василиса села за дело, работа так и горит у нее, и пряжа выходит ровная да тонкая, как волосок[201].
Куколка: новая роль
Здесь следует отметить, что, несмотря на возросшую силу и самостоятельность эго, героиня не утрачивает полностью связь с архетипическими энергиями, воплощенными в образе куколки. Однако если в начале сказки куколка «всякую работу справляет за Василису», в то время как героиня «только отдыхает в холодочке да рвет цветочки», в пятом эпизоде помощь куколки весьма ограниченна. По сюжету Василиса сама решает, чем заняться, сама ткет удивительно ровную и тонкую нить, а чудесная куколка изготавливает для девушки подходящий ткацкий стан – при этом делает она это только после того, как «человеческие» возможности найти подходящий станок для столь искусно изготовленной пряжи полностью исчерпаны.
Набралось пряжи много; пора бы и за тканье приниматься, да таких бёрд [гребень для ткачества. – В. Р.] не найдут, чтобы годились на Василисину пряжу; никто не берется и сделать-то. Василиса стала просить свою куколку, та и говорит:
– Принеси-ка мне какое-нибудь старое бёрдо, да старый челнок, да лошадиной гривы; я все тебе смастерю.
Василиса добыла все, что надо, и легла спать, а кукла за ночь приготовила славный стан[202].
В нашей повседневной, «несказочной» жизни бывают моменты, когда мы (точнее, наше эго) «сделали все, что могли», но так и не достигли желаемого результата. Нередко здесь приходится отказаться от задуманного, пересмотреть цели и приоритеты. В то же время именно в этой точке бессилия в нашей жизни порой происходит нечто почти невероятное. С юнгианской точки зрения подобное чудо рассматривают как вмешательство архетипических сил в их благотворной, поддерживающей ипостаси. Это вторжение принимает форму «счастливого совпадения» или сна, содержание которого как по волшебству расставит все по своим местам. Наутро после подобного видения мы внезапно обнаруживаем, что столь необходимый нам элемент таинственным образом найден, и мы обрели новое понимание ситуации и возможность действовать дальше. В отличие от волшебной сказки, таинственный фактор, действие которого мы испытали, не подчиняется сознательному контролю и носит название «трансцендентной функции».
Дар
Важная тема, которая проступает на этом этапе сюжета, – тема бескорыстного и добровольного дара. Получив от куколки ткацкий стан (мотив кормления, то есть обмена, на этот раз опущен), героиня предлагает старушке продать полотно и забрать всю выручку себе. Старушка отказывается осуществить «коммерческую» сделку (очевидно, весьма выгодную для нее) и подносит полотно царю в качестве дара. Получив полотно, царь в свою очередь «отпустил старуху с подарками». Таким образом, дар Василисы (или, возможно, предшествующий ему дар куколки) запускает целую цепочку бескорыстных действий персонажей, которые двигают сюжет в направлении счастливого финала.
Психологически этот мотив означает возросшую силу эго: голод и нужда отступают, появляется возможность давать и делиться, не ожидая немедленно получить что-то взамен. Подобное внутреннее изобилие происходит благодаря сознательному освоению ресурсов, которые ранее находились в бессознательном, например шли на обслуживание требовательных внутренних объектов, воплощенных в образе мачехи. В конкретных ситуациях требования «внутренней мачехи» могут принимать форму убеждения, что любая задача должна быть выполнена «безупречно» или что в любой ситуации взаимодействия человек должен «радовать» или другим способом «обслуживать» своего партнера, даже в ущерб собственным интересам.
После психологического «убийства мачехи», то есть осознания невротических механизмов, освободившийся ресурс можно использовать, чтобы творить и подносить плоды своего труда в качестве бескорыстного дара без риска ощутить истощение и опустошенность. В сказке дар не остается без награды, однако эта награда носит принципиально иной характер, чем «прибыль» в результате «коммерческого обмена». Если полученный в результате обмена ресурс направлен на решение задач выживания, заполнение внутреннего дефицита или «дыры» и оставляет после себя в лучшем случае чувство облегчения, то ресурс, полученный в качестве подарка (не важно – первого или ответного), связан с переживаниями удивления и радости.
Мотив дарения имеет и еще одно измерение. С древнейших времен обмен дарами означал установление связи между двумя разрозненными прежде сторонами. В частности, в русском крестьянском быту парень и девушка, которые предполагали вступить в брак, обменивались дарами. Если свадьба по той или иной причине не могла состояться, дары следовало возвратить.
Первоначально Василиса стремится вручить дар старушке, то есть утверждает свою связь с материнской фигурой, или, если перенести события сказки внутрь психики, с женской составляющей своей идентичности. Однако старушка не пользуется этим, чтобы чрезмерно «привязать» Василису к себе (что делала мачеха на предыдущем этапе), но передает дар царю. Тем самым старушка оказывается