Кэб довез меня до дома, в котором я заранее сняла для себя комнату.
С наступлением вечера хозяйка услужливо помогла мне зашнуровать корсет S-образного силуэта, после чего я облачилась в привезённое с собой перламутровое платье от Дома моды Уорта[44]. Его бледно-розовое кружево, струившееся по рукам и ключицам, словно цветущая вишня, дополняли жемчужные серьги и браслеты, обвившие затянутые в атласные вечерние перчатки запястья. Только в таком изысканном виде я могла позволить себе заглянуть за завесу чудес, которыми так славился театр Ротбарта. После года, проведённого в омуте горя утраты, я поняла, что мой единственный способ стать счастливой – это осуществить свою мечту: танцевать на сцене. И не было для меня сцены прекраснее и достойнее, чем в театре Ротбарта.
Пахнущая сосной канифоль, стук пуантов и суматоха за бархатным занавесом заставили меня с новой силой затосковать по маме. Мы всегда вместе, как настоящие сообщницы, пробирались за кулисы, чтобы посмотреть, как артистки занимают свои места, как их пачки мерцают, как они перешёптываются между собой и сдерживают хихиканье, как они, взбудораженные скорым выходом, шикают друг на друга. Это чувство мне было хорошо знакомо, оно пьянило лучше, чем марочное шампанское моего отца. И мама тоже его понимала. Когда-то, до того, как её семья решила уехать в Англию, страшась народных волнений и надвигающейся революции, она танцевала на сцене московского театра. В Англии она оставила своё занятие, но её любовь к танцам никуда не делась… И когда вскоре после свадьбы с моим отцом у них появилась я, она назвала меня в честь героини своего любимого балета. Моё самое раннее воспоминание – как её лицо озаряется радостью после моего первого пируэта, неуклюжего из-за неокрепших дрожащих ног. Она была подписана на специальные иллюстрированные приложения газеты «Комедия»[45], в которых рассказывалось об артистах и костюмах Русского балета Дягилева в Париже. Однако, хоть она и была страстной покровительницей искусств, её не слишком обрадовало моё заявление, что я хочу упорхнуть из дома ради карьеры в слишком юном, по её мнению, возрасте. К счастью, миссис Фишер не разделяла её опасений. Или, быть может, она знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что, откажи она мне в этой единственной просьбе, я бы попросту сбежала ночью из дома.
Теперь же на своём месте я сидела в полном одиночестве, от матушки остались лишь воспоминания, сопровождавшие меня призраками прошлого. Когда заиграл оркестр, воздух наполнился волшебством, и зрителей, занявших каждое свободное место в зале, охватило радостное предвкушение. В тот момент я отчётливо почувствовала, как что-то давно забытое пробудилось и во мне самой.
Время потянулось, как вязкий тёплый мёд, и представление началось. Мне посчастливилось попасть на тот самый спектакль «Двенадцать танцующих принцесс» по мотивам сказки братьев Гримм, режиссёром и балетмейстером которого был сам Ротбарт. Спектакль был всё равно что ожившая фантазия, прекрасная, как сон, где каждая деталь продумана до мелочей: были и роскошные декорации, и богатые цвета, и украшения из драгоценных камней, и музыка – чувственная и утончённая одновременно, изысканнейшая услада для слуха, как для языка – кусочек мильфея. Сладкие, незабываемые впечатления, которые хотелось именно вкушать, проживая каждое мгновение удовольствия. Как раз когда я подумала, что ничто не поразит меня больше происходящего на сцене в свете прожекторов, в театре начался дождь. Я протянула руку, чтобы поймать дождевую каплю, и тихо ахнула, когда она, вместо того чтобы упасть мне на ладонь, как и рассказывали в газете, превратилась в полевой цветок с бархатными лепестками цвета павлиньего пера. По залу пронёсся вздох изумления: весь театр устилал ковёр из нежных бутонов. Казалось, что зрители в зале идут по тому же цветочному пути, что и двенадцать сестёр на сцене, когда они проходили сквозь пелену чар в тайный потусторонний мир, где могли танцевать всю ночь напролёт. Когда спрятавшийся солдат, проследив за принцессами, последовал за двенадцатой, самой младшей из них, как раз погрузившейся в лодку, чтобы проплыть по серебристой сцене, над зрителями пролетела и исчезла пара лебедей. Люди восторженно ахнули, и я посмотрела туда, где за кулисами стоял знаменитый Ротбарт. Я сразу узнала его лицо, потому что уже видела его раньше – на афишах «Двенадцати танцующих принцесс» красовалась его жизнерадостная ослепительная улыбка. Тогда мне подумалось, что это, верно, была всего лишь маска. Искусно расписанная маска человеческого лица, потому что Ротбарт, которого я увидела на сцене, не улыбался. В его больших и хищных, как у филина, глазах таилась холодная расчётливость.
Мы встретились с ним взглядами, и я отметила, что он, словно те лебеди, излучает какое-то слабое неземное сияние. На мгновение я поверила, что он сотворил не иллюзию, а магию, настоящую и живую. Я со смешком отмахнулась от этой мысли. Решила, что попала под обаяние его воистину великого таланта иллюзиониста, как и все остальные зрители. Но Ротбарт не отводил от меня взгляда. В его золотистых глазах читался вызов, будто он узнал мои мысли, и я поняла, что если хочу танцевать на его сцене, то должна блистать так ярко, как никогда прежде не блистала.
– Я хочу танцевать у вас.
Я вскинула подбородок, храбро встречая высокомерный взгляд Ротбарта, поскольку дверь служебного входа мне открыл именно он. Невзрачная, с облупившейся краской, обшарпанная дверь резко контрастировала с величественной помпезностью