Детта вдруг подскочила с постели и выбежала из комнаты, Форстер с готовностью последовал за ней. Спотыкаясь, она спустилась по лестнице и вырвалась на улицу. Он подбежал к ней, подхватывая и не давая упасть, когда дрожащие ноги Детты подогнулись.
– Что с тобой? Что случилось? – расспрашивал он, лихорадочно оглядываясь: на земле всё ещё лежал снег, тонким кружевом укрывая траву, камни и корни деревьев.
– Я не знаю, – выдохнула Детта, и падающие на её волосы редкие снежинки словно окрасили локоны в серебристый цвет. – Кажется, снега больше недостаточно.
– Я здесь, я держу тебя. – Он перекинул одну её руку вокруг своей шеи, и Детта подняла на него несчастный, полный слёз взгляд.
– Форстер, я не готова уходить, – прошептала она. – Я так хотела провести с тобой ещё хотя бы один день.
По её коже заструился шелковистый пух, и Детта тихо застонала, заставив Форстера впервые задуматься о том, что эта странная жестокая магия, превращавшая Детту в элегантного лебедя, давалась ей непомерно большой ценой, гораздо бо́льшей, чем он мог представить. Детте было больно. Горькое осознание ударило его, и Форстер пожалел, что не может занять её место. Он бы скорее согласился пройти через сотню превращений, чем позволил ей пережить хотя бы одно.
– Пожалуйста, – взмолилась она, – не покидай меня.
– Никогда не покину, – пообещал Форстер, поднимая её на руки и направляясь к лесу. Возвращая её в чащу, в которой скрывалась тёмная сторона сказки её жизни. С каждым шагом ветви терновника всё туже оплетали его сердце, раздирая его острыми шипами. – Скоро мы снова будем вместе, любовь моя, – заверил он, уткнувшись в её нежную шею. Но, опустив руки, он понял, что она уже не слышала его последних слов. Форстер подождал, пока лебедь не выплыл на середину озера, и когда последние облака в небе растаяли, зеркальная гладь воды отразила мерцающий блеск мириад звёзд.
Сверкающие огни поместья служили Форстеру маяком, когда он, чувствуя себя так, будто постарел на сто лет, возвращался в особняк. Ничего так не желая, как упасть на козетку перед камином в своей гостиной, он в одиночестве пересёк большой зал. После мирного шелеста деревьев и криков ночных птиц, сидящих среди ветвей или со свистом рассекающих воздух над озером под звёздным небом, тишина дома казалась ему оглушающей. Форстеру необходимо было разобраться, почему Детта внезапно превратилась в лебедя, хотя снег на земле всё ещё лежал. Как так вышло, что отведённых ей дней в облике человека, и без того слишком редких, а оттого столь драгоценных, вновь стало меньше?
Ему нужны ответы. Пришло время ехать в Париж. Он отправится сразу же, как станет ясно, что больше снегопадов не предвидится.
Глава 46
До конца марта Форстер занимался упаковкой и отправкой полотен, что были проданы во время организованной Деттой выставки, посвящённой лебедям. К тому моменту, как он распрощался с каждой картиной, погода сильно испортилась, и на поместье обрушились неутихающие штормы, хлеставшие косым дождём по окнам особняка. Укрываться от непогоды Форстер предпочитал в старой библиотеке. Пока в камине потрескивал огонь, он сидел у окна и любовался озером, отражавшим затянутое тучами небо, слушая далёкий рев бьющихся о скалы волн.
Звезда его карьеры стремительно неслась ввысь благодаря выставке и недавним продажам. Воплощённые им на холстах заснеженные пейзажи и среброкрылые лебеди теперь украшали обширные загородные поместья и элегантные таунхаусы. Они стали всполохами белого света в уютных гостиных, фрагментами причудливой сказки в детских. Эти мысли должны были принести ему умиротворение, но вместо этого напомнили об одиночестве.
Форстеру тридцать три года, он живёт в роскошном особняке, одновременно далёкий как от своей прошлой жизни, так и от той, к которой он стремился. Было странно и тревожно, что пока он сидел у камина, согреваемый пламенем и ароматом старых книг в кожаных переплетах, его сердце боролось с грохотом и завываниями бури – каждый день он прокладывал себе путь к озеру, пробираясь сквозь ветви скрипучих деревьев и дующий с моря ветер. Он шёл по проторённой тропинке под тёмным хмурым небом, а шторм бушевал так, словно за завесой облаков древние боги сошлись в одной из разрушительных битв, о которых писали в мифах.
На волнистой ряби озера плавала одиноким белым пятнышком Детта, стойко перенося порывы ветра. Форстер приносил ей еду – червей и питательные озёрные водоросли – чтобы обеспечить ей полноценный рацион. И оставался на берегу столько, сколько мог, пока его пальцы не немели, а лёгкие не покрывались коркой льда. Тогда он почти слышал гудение дикой магии, что берёт своё начало из неукротимых, свирепых сил природы. Магии, порождающей опасные проклятия, способные украсть то, что дорого сердцу.
Приход апреля ознаменовало спокойное небо, обманчивое в своей мягкой пастельной голубизне, и распустившиеся вокруг озера нарциссы, волнами покачивающиеся на ветру. Температура не повышалась, и Форстер едва осмеливался заснуть, опасаясь пропустить малейшую крупинку снега. Завернувшись в шерстяные пледы, он рисовал на улице. На его холстах оживали наяды: одни танцевали на поверхности озера; другие собирали капли дождя, чтобы напоить ими подснежники; третьи – утреннюю росу при тусклом свете прощающейся луны.
Обманчиво спокойное небо таило в себе другую опасность: мелкий дождь то переходил в мокрый снег, то снова проливался моросью – и Детта превращалась в человека и угасала сразу же, как капли сменяли снежинки.
Форстер относил её в поместье. Согревал её, кутая в самые мягкие одеяла и отпаивая горячим какао, пока спутанные кудри укрывали её плечи, и она медленно приходила в себя, вспоминая, что такое человечность. И сохранял дистанцию, когда она возвращалась в свой проклятый облик.
Так прошло несколько дней. Снег мешался с каплями дождя – и получившиеся осадки были слишком холодными, чтобы сойти за дождь, и слишком бесформенными, чтобы считать их полноценным снегом. Детта балансировала на грани между человеком и птицей, и это пограничное состояние вымотало их обоих.
– Почему я не могу остаться? – прорыдала Детта, когда обрела сознание на руках успокаивающего её Форстера. Он мог дать волю собственному горю, спрятав лицо в ладонях с тяжёлым, уставшим вздохом, лишь когда Детта возвращалась в облик лебедя. Его душа и сердце были измучены страданиями любимой девушки. Если бы Форстер только мог, он бы с готовностью занял её место.
Он и не заметил, что задремал, пока его не разбудила Детта. За окном уже стемнело, и в слабом свете луны девушка выглядела бледной и слабой, спутанные волосы