– Так-так, – в его голосе слышалась толика радушия, – и кто же вы такой?
Проход вывел Форстера в крохотное, по размеру едва ли больше алькова, помещение, образованное толстыми каменными стенами донжона. Вокруг возвышались стопки театральных программок, их листы потемнели от времени, как гниющее яблоко. Сквозь вытянутую щель окна-бойницы, ширина которого позволила бы просунуть стрелу, открывался вид на горный склон.
Форстер присмотрелся к человеку, стоящему перед ним. Если отбросить прошедшие годы, в нём можно было узнать прежнего Ротбарта: его фотографии украшали журналы и газеты, которые Форстер просматривал в поисках подсказок, в попытках изучить своего врага. Однако они были сделаны всего четырнадцать лет назад, и такой непродолжительный срок не должен был превратить его в иссохшую, блёклую тень самого себя.
– Вы Ротбарт? Владелец Театра чудес? – уточнил Форстер.
Незнакомец развёл руки в стороны.
– Единственный и неповторимый. – В его тоне сквозила гордость, присутствовавшая несмотря на неопрятный вид, рваную одежду, седые волосы и слишком длинные и тонкие усы.
– Чудовище, – прорычал Форстер.
Гордость в голосе Ротбарта сменилась подозрительностью, и он прищурился.
– Кто вы и зачем искали меня? – По мере роста его настороженности золотистая радужка глаз словно приобретала бо́льшую ясность и остроту, выделяясь на фоне мутных белёсых склер глаз. – И что куда важнее: как вы нашли меня? Я никому не говорил о том, где живу, и я позаботился о том, чтобы сюда не привела ни одна ниточка.
Он отступил на шаг назад, ещё один, и потянулся рукой за спину, намереваясь что-то достать. И всё же он был слишком стар для своих лет, а в крови Форстера горели, смешавшись, любовь и ярость.
«Не стоит его недооценивать», – предупреждала Детта: Ротбарт пусть и стар, но по-прежнему смертельно опасен. Не став дожидаться его хода, Форстер бросился вперёд и пригвоздил Ротбарта к стене, сомкнув руки на его горле.
– Стойте! – вскрикнул Ротбарт. – Расскажите, кто вы такой.
Взгляд Форстера прожигал его насквозь. Внутри закипала ненависть от одной лишь мысли, что этот человек прикасался к Детте своими руками и ртом.
– Я здесь от имени человека, которому ты причинил боль.
И без того большие, как у филина, глаза Ротбарта расширились, будто бы от страха. Сложно было сказать, покинули его магические силы, оставив беззащитным, или он играл, рассчитывая, что Форстер ослабит бдительность.
– Ты тёмный чародей, что притворялся безобидным иллюзионистом, а на самом деле похищал своих артистов одного за другим и обрекал их на жизнь во власти проклятия, – его громкий голос, отражаясь от стен, заполнил альков.
– Кто-то выжил? – прохрипел Ротбарт.
– Удивлён? – Форстер не спешил убирать рук с горла мужчины, не желая рисковать и оставлять себя без защиты. Детта говорила, что всё прочитанное им было настоящим: белые медведи и деревья, перемещающиеся на корнях по сцене, замок, что вырос словно сам по себе, и дождь, капли которого превращались в цветы. Если Ротбарт действительно владел настолько могущественной магией, он мог ничего не страшиться и оставлять дверь своего замка незапертой, поскольку представлял бо́льшую опасность, чем любой человек, который мог вторгнуться в его владения. Ладони Форстера стали скользкими от пота, но он не позволил себе ослабить хватку, только крепче сдавил чужое горло пальцами. Ротбарт, может, и предстал перед ним стариком, но он всё ещё был злодеем, способным наслать проклятие и отравить поцелуем.
– Прискорбно, но такова суть моего проклятия. – Ротбарт прерывисто вдохнул. – Получившие его не живут дольше нескольких лет. Хотя, должен признать, в их состоянии это можно счесть благословением.
– Что? – Форстер уставился на него в недоумении, охваченный ужасом. Он не знал, почему Детта превзошла остальных жертв по продолжительности жизни, знал только, что сейчас как никогда важно, чтобы Ротбарт отправился с ним в Вутерклифф.
– И за кого же вы мстите? – скучающим голосом спросил тот. – За ту прелестную девушку, которую я встретил на берегу в прошлом году? За того молодого человека с душой поэта, пробравшегося в мой замок пару зим назад?
– Омерзительнее человека просто не найти. – Форстера трясло от обуревавшего его гнева. – Как ты смеешь так небрежно отзываться об отнятых тобой жизнях?! Ты должен ответить за свои преступления.
– Может, и так. Но вряд ли судить меня – ваша прерогатива. – Ротбарт, очевидно, слишком мало значения придавал обвинениям, учитывая, что в данный момент пальцы Форстера сжимали его горло. Понадобилось некоторое время, чтобы перебороть искушение, вызванное просочившейся в мысли яростью, – душить его до тех пор, пока Ротбарт не задохнётся, пока не посинеет так же, как Детта каждый раз, как с её кожи сходили перья.
– Я мог бы убить тебя прямо сейчас, – сквозь зубы процедил Форстер, задрав подбородок, чтобы посмотреть на Ротбарта свысока. Он и предположить не мог, сколько сил могла придать ненависть, пока не увидел его воочию. Она переполняла всё его существо, выплёскиваясь через край. – И никто не станет тебя оплакивать, никто даже не заметит твоего отсутствия. А даже если бы узнали о твоей смерти, знаешь, что бы они сделали? Они бы обрадовались, что ты больше не ходишь с ними по одной земле.
Возникший в глазах Ротбарта страх был искренним, он принёс Форстеру мрачное удовлетворение. Чем сильнее будет его страх, тем лучше сработают угрозы и тем охотнее тот подчинится его воле.
– Только представь: твоя некогда прекрасная жизнь оборвётся здесь, среди руин, и в свои последние мгновения тебя настигнет осознание, что ничто из того, что ты делал, на самом деле не имело значения, что ты стал пустым местом.
– Что вам от меня нужно? – Слова вырывались из его горла вместе с хрипами.
– Не нравится такой исход? А представь, что может быть хуже. – Форстер застыл на месте: важность того, что последует дальше, была слишком велика, чтобы сдвинуться хоть на дюйм, отвести взгляд и потерять украденную на считаные мгновения власть. – Как чистят потемневшее золото, так и ты заботишься о поддержании своего эго: погляди, окружил себя наследием своего театра, воспоминаниями о спектаклях, полученными наградами, – продолжал Форстер. Альков был завален наградами и восхвалявшими мастерство Ротбарта газетными вырезками. Теми же самыми, что по крупицам собрал сам Форстер, пока изучал прошлое Детты. На одном из листов он заметил её старую фотографию, и она придала ему сил продолжать, бороться с онемением, покалывающим руки, которыми он сжимал горло Ротбарта, предупреждая его побег и возмездие. – Представь, что пресса увидит тебя таким. Увидит старика в лохмотьях, вынужденного доживать свои дни