И взгляд у собачек совсем не добрый. Не те ласковые пушистики, которые облизывать будут и за хвостиком бегать.
Это не дом. Крепость.
Высокие стены, гладкие, без щелей, будто сами по себе отталкивают любую мысль о побеге. Углы двора перекрыты, каждый шаг под прицелом.
У меня внутри всё падает. В животе — пустота, как после свободного падения. Понимаю: я не выберусь.
Этот дом создан, чтобы держать. И держать крепко.
Отчаяние накатывает липкой волной, заливает глаза. Ужас душит.
Машина тормозит у крыльца. В этот момент подбегает один из охранников.
— Мансур, — отрывисто бросает он. — Там есть движения на юге.
— Блядь, — срывается с губ Мансура. Он морщится, резко дёргает плечом. — Сейчас посмотрю. Эту… — он кивает в мою сторону безразлично. — В гостиную. Под присмотром. Упустите — шкуру с вас спущу.
Мансур выходит из машины. А меня тут же хватают, рывком вытаскивают наружу. Острота воздуха обжигает, в ушах шумит кровь.
Четверо охранников окружают меня плотным кольцом. Их глаза внимательные, настороженные.
Я иду, ноги ватные, но двигаюсь, потому что тянут. Напряжение в воздухе плотное, густое, его можно резать ножом.
Меня заводят в гостиную. Комната просторная, светлая, но пуста душой. Высокие окна, тяжёлые шторы, дорогая мебель. Всё выверено, как на выставке.
Здесь нет тепла, нет «личного». Ни фотографий, ни безделушек, ни деталей, которые выдают хозяина.
Только строгие линии, холодный порядок. Сухо, по-деловому.
Лучшее отражение Мансура: сильный, чужой, лишённый лишнего.
Минуты тянутся вечностью. Тишина звенит, и каждое движение охранников рядом только сильнее подчёркивает эту пытку ожидания.
Паника не даёт выдохнуть. Я боюсь самого момента, когда мужчина вернётся. Когда снова увижу его глаза.
Дверь распахивается резко, звук отдаётся в груди, и я подскакиваю.
Мансур заходит и всё пространство сразу меняется. Наполняется им, становится тесным, будто стены сдвинулись.
Чёрные глаза сверкают злостью, и от этого взгляда меня скручивает внутри. В нём нет тепла, только холод и угроза.
— Все — вон, — говорит он тихо, даже не повышая голоса.
Но через секунду охранников уже нет. Тишина накрывает сильнее, и сердце колотится так громко, что я вот-вот оглохну.
— Итак… — растягивает Мансур.
— Может, я тоже пойду? — осипло выдыхаю я, облизывая пересохшие губы. — Ну, раз все, так все…
— Смотрю, за эти года ты не изменилась, Мили. Всё так же продолжаешь нарываться и использовать острый язык не там, где нужно.
Он начинает шагать в мою сторону. Я сжимаюсь. Паника бьётся в груди, разрывает изнутри. Я дрожу, губы сами подрагивают.
— Но ничего, — холодно усмехается Мансур, и его голос обдаёт морозом. — Я найду, как использовать твой язык получше. По прямому его назначению.
Глава 3
Мансур приближается ко мне. Шаг за шагом. Каждый его шаг будто давит на грудь, вытесняет воздух из лёгких.
Я отступаю, ноги подламываются, цепляются за край ковра. И я заваливаюсь назад, падаю в мягкое кресло.
Подушка пружинит, удар отдаётся по телу вибрацией, будто волна проходит сквозь кости.
Я ёрзаю, пытаюсь найти опору, но кресло затягивает, как ловушка. Паника давит, взгляд мечется.
Мансур останавливается совсем близко. Наклоняется, опирается ладонями на подлокотники.
Его руки широкие, сильные, жилы проступают под кожей. Рубашка натягивается на плечах, мышцы напрягаются, играют, будто в любой момент он может разорвать ткань одним движением.
Его лицо так близко. Чёткие скулы, щетина подчёркивает жёсткость. Взгляд тёмный, тяжёлый, прожигающий.
В нём злость, и одновременно триумф.
— Мансур… — мой голос дрожит, срывается. — Слушай, давай спокойно с тобой поговорим, а?
— Набазарились уже, — отрезает он резко. Голос низкий, хлёсткий. — Не в настроении слушать твои лживые речи.
— Я не лгала! Не тогда. Просто… Послушай, что я говорила… Это всё было по-настоящему, ладно? Я просто…
Слова застревают. Я сглатываю, но горло сухое, будто песком пересыпано. Я теряюсь, не знаю, за что ухватиться.
Сколько лет я боялась этой встречи, сколько ночей прокручивала в голове диалоги, оправдания, объяснения.
Но сейчас всё улетучилось. Ничего не осталось. Только паника и пустота.
Я сглатываю, когда мужчина поднимает ладонь. Движение медленное, почти ленивое, но от этого ещё страшнее.
И вот его пальцы обхватывают мой подбородок. Хватка твёрдая, железная, не оставляющая ни малейшей возможности отвернуться.
Кончики пальцев вдавливаются в кожу, гранича с болью. Я чувствую холод его рук, будто они сделаны из металла. Кожа под ними стынет, горит от этого ледяного давления.
«Если пальцы холодные, то сердце горячее», — хихикала я когда-то.
Господи… Если бы я знала. Сердце у Мансура — это не пламя. Это ледяная глыба, которая только и ждёт момента, чтобы обрушиться.
— Думаешь, есть что-то, что тебя спасёт? — хмыкает он, наклоняясь ближе. — Что такого ты мне можешь сказать, чтобы я тебя пощадил?
— Я не хотела! Я не хотела предавать! Но…
— Но предала, — отрезает он, сжимая сильнее. — Похуй на твои желания, Мили. Важно только то, что ты сделала. А ты предала. Ты пиздец как меня подставила. Знаешь об этом?
— Нет! Я не думала… Я не знала…
— Не думала? — цокает он со смешком. — Это твои проблемы. Значит, научу тебя думать. Объясню, почему меня предавать было нельзя.
Внутри всё скручивается, дыхание рвётся. Страх разрастается так, что становится трудно дышать.
Я шумно выдыхаю, когда его пальцы исчезают с моего подбородка. Кожа ноет, будто на ней остались синяки. Но облегчение длится секунду.
Потому что ладонь Мансура скользит по моей шее. Пальцы двигаются медленно, будто невзначай, и даже не сдавливают.
Но я знаю. Стоит ему захотеть — и эта мягкость превратится в хватку. В одно короткое движение, и моя шея окажется скрученной к чёрту.
Я чувствую его холодные пальцы, и от них пробегают мурашки, а следом вспыхивает жар.
Контраст такой острый, что я едва не вскрикиваю. Каждая клетка тела реагирует на его прикосновение.
Его ладонь скользит ниже. Я замираю. Внутри всё натягивается, как струна, готовая оборваться.
Мужчина тянет ворот футболки, и ткань предательски растягивается, оттягивается вниз.
Я ощущаю, как мои внутренности будто проваливаются в пустоту. Горло пересыхает, голова кружится.
Когда пальцы Мансура скользят по краю моей груди, меня прошибает дрожь. Всё трепещет внутри, будто в груди вспыхивает грозовой разряд.
— Прекрати, — сиплю я, голос чужой, срывается на шёпот. — Хватит!
Я пытаюсь подорваться, вырваться из кресла, но Мансур даже не даёт шанса. Его вторая ладонь опускается мне на плечо. Сжимает. И вдавливает меня обратно в кресло.
Я чувствую, как кресло прогибается подо мной, а его рука прижимает, словно моих трепыханий не существует.
— А дрожишь ты всё так же, — цокает Мансур,