— Почему сроки снова сдвигаются?
— Где резерв?
— Кто отвечает?
Я видел, как система начинает нервничать.
Не паниковать — до этого было далеко. Но нервничать уже да.
Первый тревожный сигнал был мелким.
В одном из отчётов я заметил несоответствие, которое раньше бы не пропустил. Оно не меняло общей картины, не ломало расчёт, но указывало на тенденцию.
Я отметил его карандашом — автоматически, почти машинально — и отложил папку.
Потом.
Это слово стало появляться в голове всё чаще.
Совещание, на котором всё всплыло, началось как обычно.
Большой зал. Длинный стол. Те же лица, плюс несколько новых. Настроение — деловое, но напряжённое. Никто не шутил. Никто не перебивал без необходимости.
— Начнём, — сказал Климов. — У нас есть вопросы по реализации.
Он посмотрел на меня.
— Лебедев, прокомментируйте.
Я встал.
Доклад был мне знаком. Я сам участвовал в его подготовке. Формулировки были аккуратными, выводы — взвешенными. Всё выглядело логично.
— На текущий момент проект реализуется в рамках скорректированных параметров, — сказал я. — Отклонения носят управляемый характер.
Я услышал собственный голос со стороны. Он был ровным. Уверенным.
Слишком уверенным.
— Управляемый — это как? — спросил кто-то с конца стола.
— Это значит, — ответил я, — что мы понимаем причины и можем влиять на динамику.
— Тогда почему показатели по смежному блоку просели? — спросил Орлов.
Я посмотрел в бумаги.
— Это временный эффект, — сказал я. — Связанный с перераспределением ресурсов.
— Временный — это сколько? — спросил он.
Я сделал паузу.
— До следующего квартала.
В зале повисла тишина.
— А если нет? — спросил Савельев.
Я хотел сказать «тогда будем корректировать».
Но не сказал.
Впервые за долгое время я почувствовал, что не уверен.
После совещания Мельников догнал меня в коридоре.
— Вы недоговариваете, — сказал он.
— Я говорю ровно то, что могу обосновать, — ответил я.
— Раньше вы говорили больше, — сказал он. — И точнее.
Мы остановились у окна.
— Что вас смущает? — спросил он.
Я посмотрел на улицу. Люди шли по своим делам, не подозревая, что где-то наверху их жизни уже учтены как параметры.
— Меня смущает, — сказал я, — что система начала реагировать не так, как мы рассчитывали.
— Или вы начали считать иначе? — спросил он.
Вопрос был задан мягко.
И именно поэтому — точно.
Подтверждение пришло быстро.
Через неделю ситуация вышла за пределы отчётов.
Сначала — жалобы. Неофициальные, через цепочку. Потом — письма. Потом — разговоры, которые невозможно было не услышать.
— …опять задержки,
— …обещали одно,
— …а получилось как всегда.
Я видел сводки. Видел цифры. И видел, что они хуже, чем должны были быть по моим расчётам.
Я открыл старые записи.
Ту самую пометку карандашом, которую отложил «на потом».
Она указывала на эффект, который я посчитал вторичным.
Он оказался ключевым.
Я вызвал Веру.
— Посмотри, — сказал я, выкладывая бумаги. — Здесь.
Она пролистала быстро. Слишком быстро.
— Ты это видел раньше, — сказала она.
— Да.
— И не стал настаивать.
— Я счёл риск приемлемым, — ответил я.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Для кого?
Я не ответил.
— Ты начал верить, что система компенсирует, — сказала она. — Что она сгладит углы.
— Разве не так? — спросил я.
— Так, — ответила она. — Пока есть чем сглаживать.
Она закрыла папку.
— А теперь нет.
Последствия стали публичными в тот же месяц.
Не катастрофа.
Не крах.
Хуже.
Сбой.
Проект не остановился. Он начал работать хуже, чем раньше. Медленнее. Дороже. С большим напряжением на смежные участки.
И это стало заметно.
— Кто это считал? — спросили на одном из совещаний.
— По какой логике? — спросили на другом.
Я сидел и слушал.
Моё имя не звучало.
Пока.
Когда меня вызвали, разговор был коротким.
— Вы недооценили эффект, — сказал Климов.
— Да, — ответил я.
— Почему?
Я подумал.
— Потому что заложил слишком мягкий сценарий, — сказал я. — Рассчитывал на компенсацию.
— Со стороны системы? — уточнил он.
— Да.
Он кивнул.
— Система компенсирует до определённого момента, — сказал он. — Дальше она требует оплаты.
— В каком виде? — спросил я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— В виде ответственных, — сказал он.
Я понял.
В тот вечер я долго сидел дома, не включая свет.
Комфорт никуда не делся. Квартира была тёплой. Еда — на столе. Тишина — вокруг.
Но внутри было тяжело.
Я допустил ошибку.
Не потому, что не знал.
А потому, что позволил себе не настаивать.
Комфорт не сделал меня лояльным.
Он сделал меня осторожным.
И именно это привело к сбою.
Я понял: дальше так нельзя.
Следующее решение либо будет жёстким — и честным,
либо система начнёт искать того, на кого можно списать последствия.
И в этот раз фамилия может прозвучать вслух.
Глава 12
Самое опасное решение — не радикальное.
Радикальные решения сразу видно. Они пугают, вызывают сопротивление, мобилизуют противников. Система умеет с ними работать: либо ломает, либо изолирует, либо превращает в пример.
По-настоящему опасны решения неудобные.
Те, которые нельзя быстро отвергнуть, но и принять полностью невозможно.
Именно такое решение я принёс на стол в тот день.
Я готовился к разговору заранее.
Не в смысле аргументов — с аргументами всё было в порядке. Я готовился к реакциям. Кто повысит голос. Кто будет молчать. Кто попытается перевести разговор в плоскость формальностей.
Климов сидел во главе стола. Справа от него — Савельев. Слева — Орлов. Тарасов, как всегда, чуть в стороне. Мельников пришёл последним и сел так, чтобы видеть всех.
— Начинаем, — сказал Климов. — Лебедев, вы хотели представить альтернативу.
Я кивнул и разложил документы.
— Проект можно стабилизировать, — сказал я. — Но не в текущей конфигурации.
— Мы это уже слышали, — сказал Савельев.
— Тогда вы не услышали главное, — ответил я спокойно. — Речь не о перераспределении. Речь о временной остановке одного из контуров.
В зале стало тихо.
— Вы предлагаете остановить? — уточнил Орлов.
— Да.
— Вы понимаете, что это значит? — спросил он.
— Понимаю, — ответил я. — Это будет заметно. Публично.
— Это невозможно, — сказал Савельев. — Мы не можем себе этого позволить.
— Мы уже не можем позволить себе продолжать, — сказал я.
Я говорил медленно, без нажима.
Показывал расчёты. Связи. Отложенные эффекты. Я не давил цифрами — я показывал траекторию. Ту самую, которую система обычно старалась не видеть.
— Если мы продолжим, — сказал я, — через полгода сбой станет необратимым. Если остановим сейчас — потери будут ограниченными.
— Потери будут немедленными, — сказал Савельев. — И заметными.
— Да.
— А вы готовы взять на себя ответственность? — спросил он.
Это был ключевой вопрос.
Раньше ответственность всегда была размытой. Коллективной.