Егор Большаков
Непризнанный рикс
Пролог. Часть первая. Странник
Вжух-вжух! Вжух-вжух! Ходит точильный камень вдоль лезвия топора. Хороший, добрый боевой топор, каких местные кузнецы не делают, был добыт в походе на исходе минувшего лета. Ходили тогда на наматеров — у этих южан было чем поживиться, а вот воины из них никудышные: проспали ночное нападение на свое селение, и взять добычу у них оказалось несложно. Молодой воин Арнульф, младший дружинник из народа скульрадов, точивший сейчас этот топор, сразил троих наматерских бойцов, причем один из них точно был дружинником — у простого родовича не может быть ни кольчуги, ни доброго щита, ни такого топора.
Лето миновало, и о походах пока можно забыть. Если будут добры Боги и Предки — то до следующего лета, а если уже весной иссякнут запасы — что ж, весной тоже ходили. Можем и весной сходить.
Метель завывала так, будто сейчас был не последний месяц осени, а канун Йоля. Срывая последние, чудом не упавшие до этого сухие коричневые листья, злой колючий ветер играл с ними, пронося между серых голых крон дрожащих осин и темно-зеленых колючих конусов елей, и, наигравшись, будто капризный ребенок, бросал их на стремительно покрывавшуюся снегом жухлую траву.
Сейчас Арнульф, сидя в своем хусе — низкостенном, деревянном, с крытой тёсом крышей — слушая вой метели и стук закрытых ставен, радовался, что не отправился сегодня на охоту. В единственной комнате хуса было довольно тепло — ровно и тихо горело пламя очага, дрова для которого были сложены в углу, и даже относительно светло — света всё того же очага, да двух лучин на крепко, хоть и кривовато сбитом столе, было достаточно, чтобы если не окончательно прогнать, то хотя бы рассеять тьму, царившую при закрытых наглухо ставнях. В теплом углу, охраняя свое сокровище — охапку сена — уютно примостилась, дремля и изредка прядая ушами, коза по имени Мееха, единственное домашнее животное в хозяйстве Арнульфа.
За дверь выходить было незачем. Прошлая охота оказалась удачной, и половина туши оленя всё еще лежала в «холодном» углу — а оттого можно и подождать, пока метель уляжется, а потом уж идти за новой добычей.
Даже ребенку известно, что метели, особенно осенние, приходят неспроста. Их нагоняют страшные, свирепые Духи Севера, чтобы навредить живым. Сами метели — это их дочери, злобные и враждебные что людям, что скотине; они упиваются своей злобностью, выпивая тепло жизни, оставляя за собой лишь замёрзшие тела. Если прислушаться к вою ветра — можно без труда услышать их голоса, то манящие, дразнящие, зовущие пойти за ними, то звенящие угрозой и проклятиями. Лишь тот, чье сердце и воля крепки, может слушать их без боязни — слабых же эти голоса лишают рассудка, заставляя или забиться от страха в любую щель, или выйти в белую мглу и навсегда остаться там мёрзлым трупом.
Единственные живые, кто может уцелеть внутри метели — это… Впрочем, даже сама мысль об этих тварях заставляла Арнульфа, храброго и умелого воина и охотника, чуть заметно поёжиться.
Хуршы. Те, кто приходят внутри метели. Даже вид их ужасен — густо заросшие блекло-рыжим жестким волосом, или, скорее, шерстью, тела, укрытые вонючими шкурами; длинные мощные руки и короткие кривые ноги; вечно хмурые, почти неподвижные лица с покатыми лбами, огромными широкими носами и нависающими над глубоко посаженными глазами мощными надбровными дугами; огромные кривые зубы, иногда торчащие даже сквозь сжатые губы — Арнульф видел хуршей вблизи лишь трижды в жизни, и не хотел бы встретить еще раз.
Хуршы не были людьми. Вот, например, онтруги и рустены — те точно люди. Наматеры — тоже люди, хоть и южане. Как-то раз Арнульф видел совсем чудных людей — рафаров, что носят блузы и щиты цвета свежей крови; но и те при всей своей странности оставались всё же людьми, а вот хуршы — однозначно не люди. Люди так не пахнут, не ходят, не одеваются и… люди не едят людей. Хуршы едят. Арнульф не верил в такое, пока не увидел сам. Вспоминать лишний раз об этом он не хотел — лишь в ночных кошмарах та сцена вставала перед ним, заставляя просыпаться в холодном поту.
Что за существами были хуршы, какие духи ночи их создали на погибель людям — то Арнульфу было, в общем, безразлично. Главное, что ему нужно было знать — не стоит выходить в метель, особенно ближе к ночи. Хуршы видели в темноте гораздо лучше людей — в этом Арнульф имел несчастье убедиться сам, когда его, задержавшегося на охоте до ночи, выследила и попыталась догнать стая хуршей.
— О чем задумался, муж мой? — Рутхильда, жена Арнульфа, как обычно неслышно подошла сзади и положила руки ему на плечи.
— О тебе, конечно, — воин улыбнулся, — о чем еще можно в такую погоду думать?
Рутхильда заливисто рассмеялась и несильно хлопнула ладошкой по плечу мужа.
— Может, тогда не только подумаем, но и… — она обошла Арнульфа, встав перед ним и соблазнительно прикусив губу, прекрасно зная, как это сводит молодого воина с ума.
Арнульф уже было протянул руки, намереваясь взять жену за бедра и посадить себе на колени, но тут…
«Тук! Тук! Тук!» — негромко, но достаточно, чтобы Арнульф услышал, донеслось от входа.
— Что это? — нахмурилась Рутхильда, оправляя юбку и поворачиваясь в сторону двери, — ты слышал, Арне?
— Не знаю, — махнул рукой воин, — может, метель дверью играет. Пошумит и перестанет, иди лучше сюда…
«Тук! Тук! Тук!» — раздалось уже настойчивей и громче.
— Не метель это, — качнула головой Рутхильда, — стучит кто-то.
— Да кто сейчас стучать-то может? — фыркнул Арнульф, — в такую метель никто из дома не выйдет. Разве что…
Лицо воина внезапно нахмурилось.
Рутхильда вопросительно вскинула брови — мол, кто?
— Разве что те, кто живут в метели, — Арнульф встал со скамьи, отодвинул рукой жену и прошел к двери.
На стене рядом с дверью висел на крюке щит.
— Бери копье и встань за моей спиной, — негромко сказал воин, — если я не буду успевать — коли копьем ему в живот.
Кому «ему», женщина поняла без объяснений — тому, кто за дверью. Рутхильда взяла копье, привычным движением, выдающим опыт, перехватила его двумя руками для прямого удара, и, дождавшись, пока муж подойдет к двери, выставив щит, встала сзади и чуть справа — чтобы бить из-под