В зале он застал весьма странную картину. Все пятеро кифаредов морщились от боли, глядя на свои инструменты… и окровавленные пальцы. Половина струн на каждой из кифар была порвана, и, видимо, их разрыв повредил кифаредам руки.
— Зови лекаря, — сказал он подошедшему преторианцу, — не видишь, что происходит? Сам-то ничего не почувствовал?
Преторианец отрицательно мотнул головой — мол, не почувствовал — и, отсалютовав, бросился из зала.
Император же подошел к кифаредам с немым вопросом, который, впрочем, музыканты поняли.
— Никогда такого не видел, о повелитель, — старый кифаред с по-мирийски ухоженной седой бородой встал и поклонился Августулу, — прости, что подвели тебя…
Император просто положил ладонь ему на плечо.
— Прощаю, — сказал он, — но о том, что случилось, вы все расскажете не только лекарю, но и главе Коллегии Жрецов. При мне. Мне самому уже интересно, что происходит…
В Марегенбурге начавшего было засыпать Хродира разбудило громкое поминание Духов Ночи, донесшееся из пиршественного зала. Вслед за этим оттуда раздался шум, окончательно разбудивший рикса. Аккуратно, чтобы не разбудить спящую Фертейю, Хродир покинул ложе, и, одевшись, вышел из комнаты, направившись вниз. Войдя в зал, где на столах еще стояли остатки еды и питья после пира, он застал небольшую группу дружинников, столпившихся в углу и громко галдящих. Воины расступились перед риксом, открыв ему неожиданную картину.
На короткой скамье сидел аэд — тот самый, что перебирал струны таветской лиры. Обломки самой лиры лежали на полу, будто ее с размаху туда швырнули.
— Что случилось? — нахмурился Хродир, решив, что кто-то из дружинников разбил лиру, мешавшую ему заснуть, — кто поломал инструмент моего аэда?
— Я сам, рикс, — склонил голову аэд, — я сам его поломал.
Хродир вопросительно поднял брови.
— Я играл на лире, — продолжил аэд торопливо, — и тут… Тут она… Тут в нее вселились Духи Ночи. Я вынужден был разбить лиру, чтобы не звучала их музыка.
Хродир, сведя брови еще сильней, помотал головой.
— Как это — вселились Духи Ночи? — спросил он, — ты это с чего взял?
— Она заиграла сама, — аэд поднял на рикса взгляд, и Хродир поразился, увидев страх в глазах музыканта, — сама, рикс. Я не касался струн, а она играла. Эту мелодию я никогда не слышал, но она… Она очень страшная, рикс. Никто, кроме Духов Ночи, такое играть не будет. И я, чтобы этого никто не слышал, разбил лиру об пол.
— Интересно, — озабоченно произнес вошедший в зал Востен, — сама, говоришь…
— Что это может быть? — рикс обернулся к колдуну, — Востен, похоже, это по части твоих знаний.
Колдун лишь задумчиво покивал, оглаживая бороду.
Посреди бескрайней степи, к востоку от Тарара, в огромном походном шатре, ситар выпал из рук Хашеки, ударившись о сборный дощатый настил пола. Сама Хашека зажала ладонями уши, зажмурившись и наморщив нос, будто от невыносимой головной боли.
— Что с тобой? — саресса Тааша мигом оказалась рядом, кладя ладонь ученице на плечо, — что случилось?
Саресса испугалась по-настоящему — она слышала о жутких асурах, живущих в степном ветре и насылающих проклятье на любого, потревожившего их покой ночью. А вдруг музыка Хашеки помешала сну такого асуры, и тот, разозлившись, проклял ее? Тааша вложила слишком много сил в воспитание Хашеки как временной преемницы, регента для своей пока не рожденной дочери, если вдруг дочь останется одна — и потерять ученицу стало бы для сарессы сильным ударом.
Тааша опустилась перед племянницей на корточки, мягко взяла ее запястья и попыталась развести в стороны, чтобы Хашека начала ее слышать. Хашека сопротивлялась, прижимая ладони к ушам — но долго противостоять силе рук царицы амасов не смогла. Из глаз девушки потекли слёзы.
— Да что с тобой, Хаш? — на лице Тааши застыла маска беспокойства, — что случилось?
— Ты не слышишь? — дрожащими губами произнесла Хашека, — ты не слышиь? Ситар гудит! Гудит без моих пальцев! И этот гул… Отпусти!
Тааша послушно отпустила запястья племянницы, немедленно закрывшей уши, но по-прежнему не открывающей глаза. Саресса прислушалась. В шатре действительно был слышен тихий, едва заметный гул, который поначалу Тааша приняла за гул ветра. Однако войлочные стенки шатра не шевелились — значит, ветра не было, либо он был слишком слаб, чтобы так гудеть.
Тааша прислушалась, и через пару мгновений поняла — гул исходил от ситара. Она подняла инструмент — тот едва заметно вибрировал, гудя и струнами, и полым, сделанным из высушенной и покрытой лаком тыквы, корпусом.
— Что ты такое… — тихо спросила саресса, чувствуя, как гул затихает.
Хашека убрала ладони от ушей, открыла заплаканные глаза и шмыгнула носом.
— Было очень больно, — произнесла она, — голова чуть не раскололась.
Тааша вздохнула.
— Ложись спать, — сказала она мягко, — завтра поговорим с Заманой. Она, я думаю, и не такое видела. Только никому, кроме нее, о случившемся не говори…
Далеко на севере, под Льдистым Хребтом, страшная музыка смолкла. Остановилась жуткая пляска скал и туннелей. Люди в тоннелях замерли, настороженно вслушиваясь в тишину и прикладывая ладони к гладким каменным стенам — неужели больше не дрожат они от звуков титанической арфы? Стены не дрожали. Не дрожали минуту, две…
А затем чудовищная арфа заиграла вновь. Другая мелодия, другой темп, другой ритм — но инструмент тот же.
Дополнительные материалы
Без описания