Глава 27
Утро выдалось серым и промозглым. Проснулась я от барабанной дроби — дождь колотил по крыше с такой яростью, что, казалось, вот-вот пробьёт черепицу. Не мелкая морось, которую можно переждать, настоящий ливень, какие бывают в Лондоне раз в месяц. Вода хлестала сплошным потоком, превращая улицы в бурлящие реки, тротуары — в месиво грязи и нечистот.
Поднявшись с кровати, я подошла к окну. За мутным стеклом всё плыло в сером тумане: дома напротив, фонарный столб на углу, редкие фигуры прохожих, прижимающихся к стенам в тщетной попытке укрыться от ливня.
Умылась холодной водой из кувшина и натянула домашнее платье из серого муслина. Волосы скрутила в небрежный узел на затылке, не утруждая себя укладкой — всё равно никуда не пойдём, дождь спутал нам все карты. Я спустилась на первый этаж.
В гостиной было прохладно, камин ещё не топили, и я поплотнее запахнула шаль. Устроилась в кресле, поджав под себя ноги, и едва успела откинуться на спинку, как в дверях появилась Мэри с подносом в руках.
— Сегодня, похоже, никуда не выйдешь, — сказала она, ставя поднос на столик. — Льёт как из ведра, госпожа. Люди под навесами прячутся, кареты не ходят.
— Ничего, — ответила я. — Подождём. К полудню, может, стихнет.
Она качнула головой и ушла на кухню, а я принялась за завтрак. Овсянка была хороша: не слишком густая, не слишком жидкая, с щедрой ложкой мёда и щепоткой корицы, которую Мэри научилась добавлять по моему совету. Ела медленно, глядя в окно, за которым всё плыло и размывалось в сером месиве воды и тумана. Когда я закончила, Мэри вернулась за посудой.
— Садись, — сказала я, кивая на скамеечку. — Почитаем немного.
Она послушно опустилась, а я достала вчерашнюю газету и пролистала пару страниц, пока не нашла подходящее место.
— Вот это попробуй.
— П-а… р-л… а… — читала она, морщась от усилия. — Пар-ла…мент? Парламент!
— Верно. Дальше.
— Од… о… одо… одобрил. Парламент одобрил! — Она вскинула на меня восторженные глаза. — Госпожа, я длинное слово прочитала!
— Молодец. Читай дальше.
— Н-о… вый… новый… з-а… к-о… н. Закон. Парламент одобрил новый закон. — Она замолчала, потом спросила: — А что это значит, госпожа? Про какой закон?
— Про налоги, наверное, или про торговлю. В газетах всегда пишут, что парламент одобрил или отклонил.
— Ах, вот оно как, — кивнула Мэри и снова уткнулась в газету, старательно складывая буквы.
Мы позанимались около получаса. Мэри склонялась над газетой так низко, что нос почти касался бумаги, водила пальцем по строчкам и шевелила губами, старательно складывая буквы в слоги. Каждое слово давалось ей с усилием — лоб морщился, брови сдвигались к переносице, а когда особенно трудное слово поддавалось, лицо озарялось таким торжеством, будто она разгадала загадку сфинкса. Она не сдавалась, упрямо вгрызалась в каждую строчку, и это упрямство не могло не вызывать уважения.
Наконец я отложила газету в сторону.
— Достаточно на сегодня. Отдохни.
Мэри выпрямилась, потёрла уставшие глаза и улыбнулась довольная собой, разрумянившаяся от напряжения. Унесла поднос на кухню, а я перебралась за стол у окна, где было больше света. Достала бумагу, чернильницу, перо. Обмакнула кончик в чернила, стряхнула лишнее и склонилась над чистым листом, продолжая вчерашнюю работу.
Я записывала всё подряд: и способы улучшения качества муки через просеивание разной крупности, и рецепты дрожжевого теста, которые здесь делали наугад. Про красители — что-то помнила про анилин, но смутно, без точных формул. Про отбеливание тканей хлором, хотя и не была уверена в пропорциях.
Писала быстро, пока мысли не разбежались. Некоторые вещи казались очевидными, другие требовали усилий и вложений. К полудню я заполнила несколько листов и отложила перо. Чернила ещё блестели влажным блеском, и я подождала, пока они подсохнут, разминая затёкшие пальцы.
И только тогда заметила, что в гостиной стало тепло — Мэри успела растопить камин, пока я была поглощена записями. Огонь весело потрескивал, разгоняя сырость, которую принёс с собой ливень.
Спустя несколько минут я собрала исписанные листы и поднялась в спальню. Взгляд сам собой скользнул к половице у ножки кровати. Тайник с деньгами казался нетронутым. Успокоившись, я спрятала исписанные листы в комод: засунула их поглубже, под самую стопку сорочек, чтобы случайно не попались на глаза.
Гроссбух и бумаги лежали в соседнем ящике, вытащив их, я устроилась на кровати и в который раз пролистала несколько страниц, беглым взглядом осматривая записи:
«Приход». «Урожай хмеля, участок Лонг-Эйкр — 145 фунтов».
Чуть ниже, за 1799 год: «Вырубка дуба, участок Лонг-Эйкр — 60 фунтов. Продано мистеру Гроуву».
Я отложила книгу и взяла сложенный вдвое пергамент, что в спешке выхватила из сейфа вместе с мешочком гиней. Он выглядел древним, сургучная печать почти рассыпалась. Лист был плотный, желтый, исписанный выцветшими чернилами.
Текст был сложным, с кучей завитушек и я с трудом разобрала дату в углу: 1745 год, больше полувека назад.
Вчитываясь в старомодный почерк, я разобрала заголовок: «Marriage Settlement». Брачный контракт? Или опись приданого? В тексте мелькнуло знакомое название. «… земли, именуемые Лонг-Эйкр (Long Acre), граничащие с северным лесом…»
Дальше шло имя, которое мне ничего не говорило. «… являются неотчуждаемым приданым леди Элизабет, графини Уэверли, урождённой Харкорт…»
Я откинулась на подушку, глядя в потолок. Кто это? Я перебрала в памяти всех знакомых Катрин, всех соседей, все титулы, которые слышала на приемах, и никаких графов Уэверли в округе не было. Роксбери, Грэнвилы…
Может, дед Колина купил эту землю у графини позже? Но тогда почему в сейфе лежит опись приданого, а не купчая? Где документ о переходе прав? Или они просто перекупили долги?
Я снова посмотрела на пергамент. Непонятно, но ясно одно: бумага важная, раз лежала в сейфе. Я аккуратно сложила пергамент и сунула его обратно в ящик вместе с гроссбухом.
За окном тем временем шум дождя стих. Небо всё ещё было затянуто серыми тучами, но вода перестала литься сплошным потоком, осталась только мелкая морось, почти незаметная. На мостовой блестели огромные лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Несколько прохожих, воспользовавшись передышкой, торопливо шли вдоль домов, прижимая к груди свёртки и корзины.
— Госпожа! — донёсся снизу голос Мэри.