— Одевайся! — крикнула я в ответ.
Мы оделись за четверть часа и вскоре вышли на улицу. Булыжники блестели от влаги, в каждой выбоине плескалась грязная вода, пахло мокрой землёй, дымом из труб и тем особенным запахом Лондона после дождя, когда вся грязь, что обычно лежит на мостовых, смывается в канавы и течёт к Темзе.
Наёмный экипаж мы поймали на углу Рассел-сквер. Возница, краснолицый мужчина с обвисшими усами и потёртым цилиндром, недовольно поморщился, глядя на грязь.
— Куда ехать-то?
— В Мейфэр, на Брук-стрит.
Он присвистнул.
— Это далековато, мэм. Полтора шиллинга.
Сунув в мозолистую ладонь монеты, я забралась в кэб, следом вспорхнула Мэри, дверца хлопнула, возница щёлкнул кнутом, и лошадь, фыркнув недовольно, тронулась с места.
Сначала мы ехали по знакомым улицам. Мимо лавок, где по утрам толпился народ, а теперь стояли пусто, только хозяева выглядывали из дверей, поглядывая на небо. Мимо пивных, из которых тянуло кислым элем и табачным дымом. Мимо колодца на углу, где обычно выстраивалась очередь с вёдрами, а сейчас торчала только одна женщина.
Постепенно улицы стали шире, дома выше. Вместо покосившихся лачуг с облупившейся штукатуркой появились аккуратные особняки из красного кирпича, с белыми наличниками и чёрными коваными решётками. Грязь на мостовой уступила место чистым, вымытым ливнем булыжникам.
Мейфэр. Самый аристократический район Лондона, где жили те, у кого были и деньги, и титулы, и связи.
Кэб остановился на углу Брук-стрит и Дейвис-стрит. Я выбралась первой, помогла выйти Мэри, и мы остановились на тротуаре, оглядываясь.
Здесь было тихо. Не та суета, что царила в нашем районе, где разносчики орали на каждом углу, где телеги грохотали по булыжникам с рассвета до заката, где дети шнырялись между прохожими, выпрашивая пенни. Нет, здесь царила степенная, почти сонная атмосфера достатка и благополучия. Улицы широкие, вымощенные ровным камнем. Дома стояли особняками, каждый за своей оградой, с ухоженными палисадниками, где даже после дождя не было грязи, только мокрая трава и капли на листьях.
Прохожих было мало. Джентльмен в чёрном сюртуке и цилиндре, с тростью в руке, неспешно шёл по тротуару, обходя лужи. Две дамы в дорогих платьях и шалях, с кружевными зонтиками, беседовали о чём-то, остановившись у витрины модной лавки. Карета, запряжённая парой гнедых, проехала мимо, её колёса почти бесшумно шуршали по мокрым камням.
— Держись ближе, — шепнула я Мэри. — И помни: молчишь, даже если к тебе обратятся, только кивни и улыбнись.
Она сглотнула, побледнев. Пальцы, сжимающие край шали, чуть дрожали, но спину держала прямо, подбородок вскинут. Молодец.
Мы двинулись по тротуару. Я, слегка опираясь на руку Мэри, старалась идти неспешно, с достоинством, как ходят дамы, которым некуда торопиться и не о чем беспокоиться.
Галантерейная лавка мадам Лафонтен располагалась в середине квартала, между парфюмерной лавкой и магазином для джентльменов. Вывеска над дверью, выписанная золотыми буквами по чёрному фону, гласила: «Мадам Лафонтен. Шляпки, перчатки, ленты. Из Парижа». Витрина сияла чистотой: за толстым стеклом на подушках из тёмно-синего бархата лежали перчатки всех цветов — белые, кремовые, бледно-жёлтые, лавандовые, даже чёрные. Боннеты на деревянных подставках: соломенные, шёлковые, украшенные лентами, искусственными цветами, кружевными вуалями. Шали из тончайшего кашемира, сложенные так искусно, что видна была каждая нить узора.
Дверь поддалась легко, и над головой тотчас мелодично звякнул серебряный колокольчик.
Внутри пахло лавандой, розовой водой и новой кожей. Вдоль стен тянулись полки, уставленные картонными коробками, на каждой надпись золотым тиснением: размер, цвет, сорт кожи. На столах, покрытых белым полотном, лежали перчатки, разложенные аккуратными парами. В углу стоял высокий шкаф с зеркальными дверцами, в которых отражался весь зал. На манекенах красовались боннеты: соломенные с широкими полями, шёлковые с узкими, атласные с вуалями, украшенные перьями, цветами и лентами.
За прилавком стояла женщина лет сорока, в строгом чёрном платье с белым кружевным воротничком и белоснежном чепце. Лицо у неё было приятное, хотя и усталое, с морщинками у глаз и рта.
Увидев нас, она расплылась в профессиональной, отработанной улыбке, от которой морщинки у глаз стали глубже.
— Добро пожаловать, мадам. Чем могу служить?
— Мне нужны перчатки, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно, так, как говорят дамы, привыкшие делать покупки в дорогих лавках. — Лайковые, хорошего качества. И боннеты. Два.
— Разумеется, мадам. Прошу сюда.
Она вышла из-за прилавка и провела нас к столу у окна, где лежали перчатки.
Я перебирала перчатки неспешно, ощупывая кожу кончиками пальцев. Лайка должна быть мягкой, эластичной, почти невесомой, и при этом прочной, чтобы швы не разошлись при первой же носке. Некоторые пары были слишком грубые, некоторые слишком тонкие, почти прозрачные, годные разве что для бала, но не для ежедневной носки.
Мэри стояла рядом, неподвижная, как статуя в музее. Руки вытянуты вдоль тела, спина прямая, взгляд устремлён куда-то поверх моего плеча, в окно. Она кажется даже не моргала.
— Вот эти, — я выбрала пару бледно-жёлтых перчаток, почти кремовых, с мелкими стежками по краю. — И вот эти. — Ещё одна пара, чуть темнее, песочного оттенка.
— Отличный выбор, мадам. — Мадам Лафонтен взяла перчатки, разгладила на ладони. — Это наша лучшая лайка, из Испании. Очень прочная и при этом нежная, как шёлк. А для вашей компаньонки?
Она посмотрела на Мэри, и я увидела, как та чуть вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.
— Ей тоже, те же самые, — ответила я.
— Прекрасно, сейчас заверну.
Мадам Лафонтен унесла перчатки к прилавку и принялась заворачивать их в тонкую бумагу, перевязывая атласной лентой.
Я же переместилась к манекенам с боннетами, внимательно разглядывая каждый. Боннет — это не просто головной убор, это знак статуса. Соломенный — для прогулок. Шёлковый — для визитов. Атласный с вуалью — для выездов в свет. Дешёвый боннет выдаст нас сразу, дорогой привлечёт ненужное внимание.
В конце концов остановилась на двух: один из тёмно-синей соломки с широкими полями и простой атласной лентой, без излишеств. Второй попроще, из бежевой соломки, с узкими полями и лентой в тон.
— Примерите, мадам? — спросила мадам Лафонтен, подходя с завёрнутыми перчатками.
— Нет, благодарю, я уверена, что подой… — недоговорила я, дверь лавки распахнулась, колокольчик звякнул, впустив двух молодых леди. Обе в дорогих платьях из узорчатого муслина, поверх которых накинуты лёгкие пелиссы — один бледно-голубой, другой кремовый, оба с атласной отделкой. На плечах кружевные шали, боннеты украшены перьями страуса.
Леди прошли