— Леди Сандерс, — он поклонился чуть глубже обычного. — Я получил письмо от секретаря четыре часа назад.
— Вы готовы, мистер Финч?
— Насколько это возможно, — он нервно огладил лацканы сюртука и взял со стола свой потёртый портфель, который сегодня выглядел особенно сиротливо. — Должен признаться, я до последнего не верил, что он ответит. Граф Бентли… это другой мир, миледи. Вы понимаете, что один его косой взгляд может стоить мне карьеры?
— А его поддержка может сделать вас самым востребованным барристером Лондона, — парировала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Он глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду, и расправил плечи.
— Что ж… едемте. Нельзя заставлять пэра Англии ждать.
Гросвенор-сквер встретил нас величественной тишиной Мейфэра. Здесь, среди аристократических особняков, наш наёмный кэб смотрелся жалко, как телега старьёвщика в королевском кортеже. Возница, притихший и оробевший, остановил лошадь у дома номер двадцать четыре. Мы вышли, задирая головы к монументальному фасаду.
Особняк Бентли подавлял. Четыре этажа светло-серого камня, строгий портик с колоннами и широкая лестница, ведущая к массивным дверям из полированного дуба. Окна сияли холодной чистотой, за ними угадывались тяжелые портьеры. Всё здесь дышало не просто богатством, а незыблемой властью, накопленной веками. Глядя на эту каменную громаду, я почувствовала, как внутри всё сжалось. Это был не страх, нет. Скорее, трезвое осознание масштаба: я, сбежавшая жена с жалкой копией старого списка в сумочке, собираюсь штурмовать эту цитадель.
Финч рядом со мной сбился с шага. Он смотрел на фасад, и я видела, как его рука судорожно стиснула ручку портфеля, до побелевших костяшек.
— Дышите, мистер Финч, — тихо сказала я, первой ступая на лестницу. — Мы приглашены.
Я подняла тяжелый бронзовый молоток и опустила его. Удар прозвучал глухо и весомо. Дверь отворилась почти мгновенно, на пороге возник дворецкий — высокий старик в безупречной ливрее, с лицом, на котором, казалось, никогда не отражалось ничего, кроме вежливого равнодушия. Его взгляд скользнул по нам, взвешивая, оценивая стоимость одежды и степень нашей незначительности, но ни один мускул не дрогнул.
— Леди Сандерс? — голос был ровным, сухим, как шелест бумаги.
— Да.
— Его сиятельство вас ожидает. Прошу следовать за мной.
Внутри особняк поражал ещё больше, чем снаружи. Мраморный пол в холле, по которому наши шаги отдавались гулким эхом. Лестница с резными перилами, уходящая вверх широкими витками. Портреты в золочёных рамах на стенах — предки Бентли, смотрящие на нас с высоты своего величия. Хрустальная люстра под потолком, от которой преломлённый свет плясал по стенам радужными бликами.
Мы шли за дворецким по бесконечному коридору. Ковер здесь был таким толстым, что шаги тонули в нем беззвучно, и от этой тишины становилось не по себе. Мимо проплывали закрытые двери, за которыми угадывались анфилады комнат, полных недоступных нам сокровищ. Финч рядом со мной старался ступать мягко, но дышал тяжело, с присвистом, словно мы поднимались на эшафот, а не шли на аудиенцию.
Наконец дворецкий замер у высокой двери, распахнул створку и жестом пригласил нас внутрь.
— Его сиятельство примет вас, когда освободится. Ожидайте здесь.
Дверь закрылась с едва слышным щелчком, отрезая нас от мира.
Приемная лорда Бентли была создана с единственной целью — указать посетителю его место. Высокие потолки терялись в полумраке, тяжелые портьеры из бордового бархата глушили любой звук с улицы, создавая вакуум. Тишина здесь стояла густая, вязкая, в которой даже вдох казался непозволительной дерзостью. Мы опустились на диван с высокой жесткой спинкой, обитый темной кожей. Мебель была дорогой, но сидеть на ней можно было только с идеально прямой спиной.
Напольные часы в углу отмеряли время размеренными, тяжелыми ударами маятника. Каждый удар отдавался у меня в висках. Финч был на грани, он то и дело промокал лоб платком и теребил узел галстука. От него пахло старым табаком и резкой лавандовой водой, видимо, он вылил на себя полфлакона перед выходом, пытаясь перебить запах дешевых сигар. Эта смесь ароматов в душной комнате вызывала тошноту. Он бросал на меня взгляды, полные паники и немого укора.
Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Часы продолжали свой бесстрастный отсчет.
— Леди Сандерс, — прошептал Финч, наклоняясь к самому моему уху. — Это знак. Граф не хочет нас видеть. Нам лучше уйти. Мы можем написать письмо…
— Мы не уйдём, мистер Финч, — ответила я, глядя прямо перед собой на дубовые панели стены. — И мы не будем писать писем, которые его секретарь швырнёт в камин, не читая.
Внешне я была ледяной статуей. Прямая спина, сложенные на коленях руки в лайковых перчатках, спокойный взгляд. Но внутри меня была туго натянутая струна, звенящая от напряжения. Я знала: я иду ва-банк. У меня нет ни денег, ни прав, только клочок бумаги и дерзость, которую в этом веке женщинам не прощают.
Прошло ещё полчаса. Финч рядом со мной побледнел до синевы. Руки его, сжимавшие портфель, дрожали так, что кожа скрипела.
Наконец дверь в глубине приёмной распахнулась. Тяжёлые створки открылись бесшумно, и на пороге возник тот же дворецкий с таким выражением лица, будто мы принесли с улицы ком грязи в этот священный дом.
— Его сиятельство уделит вам время, — процедил он, глядя поверх наших голов. — Прошу следовать за мной.
Я поднялась первой. Расправила несуществующие складки на юбке, глубоко вдохнула спертый воздух приёмной и, не глядя на Финча, шагнула за дворецким.
Кабинет графа Бентли напоминал не рабочее место, а трофейный зал. Красное дерево полок от пола до потолка. Бархат цвета свернувшейся крови на обивке кресел. Запах дорогого табака, старой кожи и власти. У окна стоял огромный глобус на бронзовой подставке, а за массивным столом, заваленным картами и документами, сидел сам хозяин.
Я успела рассмотреть его профиль: высокий лоб, волевой подбородок, тёмные волосы, зачёсанные назад с небрежным изяществом. Чёрный сюртук сидел на широких плечах безупречно: ни единой лишней складки, не единой пылинки.
Он не встал, не сделал приглашающего жеста. Мы стояли посреди комнаты, как провинившиеся школьники, и тишина затягивалась, становясь невыносимой.
Наконец Бентли неспешно, будто делая одолжение, отложил перо и поднял голову.
Вот теперь я увидела его серые, абсолютно равнодушные, как зимнее небо над Темзой глаза. И его четко очерченные, красивые, но сейчас не выражающие ничего, кроме высокомерной скуки губы.
Взгляд его скользнул по Финчу, мгновенно отбросив адвоката как нечто незначительное, и остановился на мне.