Я же сделала шаг вперёд, смело встретив его прожигающий будто насквозь взгляд. Расстегнула ридикюль, достала сложенный лист — заверенную копию, от которой ещё пахло чернилами, — развернула и положила на стол перед графом.
— Знаком ли вам этот документ?
Бентли медленно наклонился вперёд. Взял лист, поднёс ближе к свету, падающему из окна. Его глаза пробежали по строчкам, выведенным рукой клерка, задержались на свежей печати Финча, подтверждающей верность копии. Лицо графа оставалось каменным, абсолютно непроницаемым. Секунды тянулись, превращались в вечность. В тишине кабинета было слышно лишь хриплое дыхание Финча за моей спиной, он дышал так громко, что мне казалось, эти звуки заполняют весь особняк.
Наконец Бентли поднял глаза и холодно, отчётливо, с лёгким раздражением произнёс:
— Я никогда не видел этой бумаги.
Сердце провалилось куда-то вниз, в пустоту. Всё кончено. Я ошиблась. Это не те земли. Не та графиня. Не тот документ. Вся моя ставка, весь риск, все надежды рухнули в одно мгновение.
Но вдруг ледяная маска на лице Бентли дрогнула. В уголках губ залегла жёсткая складка, а в глазах проступило что-то новое. Злое. Памятливое.
— Но… — продолжил он, не отрывая взгляда от документа.
Я замерла, боясь даже выдохнуть.
— Отец говорил мне о нём.
Бентли медленно провёл пальцем по строчкам копии, словно сквозь свежие чернила видел старый оригинал:
— Приданое леди Элизабет Харкорт, графини Уэверли. Документ, который её муж, мой дед, заложил Сандерсам в счёт долга и который потом бесследно исчез.
Он поднял глаза, и меня обжёг холодный, хищный блеск. Скуки больше не было. Передо мной сидел зверь, почуявший запах крови.
— Семья вашего мужа полвека клялась, что такого документа не существует. Они утверждали, что земля Лонг-Эйкр исконно принадлежала им.
Бентли резко подался вперёд, кресло жалобно скрипнуло под его весом.
— Где вы это взяли? — спросил он отрывисто. — И где оригинал?
— Из тайника моего мужа, — ответила я ровно. — Виконта Роксбери. Колина Сандерса. А оригинал… в надёжном месте.
Бентли снова скользнул взглядом по строчкам, и губы его тронула презрительная усмешка.
— Хм… — протянул он задумчиво. — Хранить такой документ — безумие. Впрочем… у Сандерсов нет других документов на эту землю, потому что они её украли.
Он постучал ухоженным ногтем по листу:
— Здесь же детально прописаны межевые знаки, права на воду, границы лесных угодий, сервитуты. Эта «Опись» для них единственный хозяйственный реестр. Если сжечь её, они потеряют карту владений. Как собирать ренту, если не знаешь, где заканчивается твоё поле и начинается соседское?
Граф откинулся в кресле, глядя на меня с новым, азартным интересом.
— Они стали заложниками собственной жадности. Что ж, тем хуже для них. Что вы хотите за оригинал?
Вот оно. Главный вопрос. Момент истины, ради которого я прошла через ад последних дней. Я выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я хочу получить развод. Сначала — разделение стола и ложа в церковном суде. А после — парламентский акт о полном расторжении брака и возврат моего приданного в размере двадцати тысяч фунтов.
Я выпалила это на одном дыхании, словно нырнула в прорубь.
— Леди Сандерс, вы либо наивны, либо безумны. В церковном суде вы получите разлучение, это допустим. Но Парламентский акт для женщины? — Он покачал головой. — Вы понимаете, о чём просите? Парламент — это клуб мужчин. Судьи — мужчины. Пэры — мужчины. Они будут защищать не вас, а своего…
— У меня есть доказательства, — перебила я. — Доктор Моррис засвидетельствовал побои и факт инцеста. У меня есть финансовые документы…
— Всё это впечатляет, — согласился Бентли, — но этого недостаточно. Чтобы билль о разводе прошёл, нужно лоббирование. — Он устало откинулся в кресле. — Нужно устраивать ужины, шептать на ухо епископам, торговать голосами, подкупать и угрожать. Это война, леди Сандерс. Политическая война. Это долго, дорого и грязно. Ради чего мне в это ввязываться?
— Ради этой земли, — спокойно ответила я. — Она приносит доход. Стабильный, постоянный. От ста сорока до двухсот фунтов ежегодно.
— Двести фунтов в год? — Бентли усмехнулся. — Это не та сумма, ради которой стоит затевать войну с виконтом. Я не настолько беден, чтобы мараться из-за мелочи.
— А пятьдесят тысяч фунтов? — спросила я тихо. — Это тоже мелочь?
Усмешка застыла на его губах.
— Объяснитесь.
Я вытащила из ридикюля листок с расчётами, который готовила несколько дней. Положила на стол рядом с копией.
— Упущенная выгода. Если суд признает, что мой муж владел землёй незаконно, а этот документ доказывает именно это, он обязан вернуть не только саму землю, но и всю прибыль, полученную с неё за годы незаконного владения. С учётом процентов.
Бентли взял листок, пробежал глазами по цифрам. Лицо его оставалось бесстрастным, но я видела, как изменился взгляд. В нём вспыхнул интерес.
— Сорок восемь тысяч фунтов, — прочитал он вслух. — Сумма внушительная, но получить её от Колина будет непросто. Он начнёт прятать активы, переписывать имущество на подставных лиц, затягивать дело. Могут уйти годы.
— А если я помогу вам получить эти деньги быстро? — продолжила я. — Я знаю, где он хранит ценности. Я знаю, какие векселя Карибской компании он держит. И я знаю, какую недвижимость можно арестовать и продать немедленно, пока он не успел её передать.
Бентли подался вперёд, опершись локтями о стол. В глазах его загорелся настоящий огонь.
— И какова ваша цена за эту… карту сокровищ?
— Десять процентов от взысканной суммы упущенной выгоды, это около пяти тысяч фунтов, — ответила я твёрдо. — Мне… в качестве благодарности за помощь.
Я слегка повернула голову в сторону адвоката.
— И пять процентов моему поверенному, мистеру Финчу. За юридическое сопровождение и составление иска. Две с половиной тысячи фунтов.
За моей спиной раздался звук, похожий на судорожный вдох утопленника, чудом вынырнувшего на поверхность.
Я обернулась.
Мистер Финч стоял, вытаращив глаза. Его лицо, до этого бледное от ужаса перед величием графа, теперь пошло красными пятнами возбуждения.
Я почти слышала, как в его голове со скрежетом вращаются шестерёнки, перемалывая цифры. Две с половиной тысячи. Это было больше, чем он заработал за пятнадцать лет