— Благодарю вас, mesdames… Это слишком тяжело… Моя бедная Анет! Но я должен справиться, должен — ради моих детей…
Он ещё раз глубоко вздохнул, оперся о плечо Дениса.
— Мне придётся оставить вас, господа, и немедленно выяснить, что произошло в Стрельне. Я продолжаю молиться и надеяться, прошу молиться и вас…
— Поезжайте, Владимир Андреевич, — шёпотом произнесла Софи Нарышкина.
— Я с вами, мой друг! Вдруг Аннушка всё-таки выжила, ведь ничего же не известно! Возможно, моя помощь пригодится!
Доктор поспешил присоединиться к Левашёву. Ещё кто-то из приятелей вызвался ехать с ними. Уходя, Владимир обернулся и посмотрел на Софью Дмитриевну — та стояла, прижав руки к груди, а неподалёку застыл, наблюдая за ней и Левашёвым, бледный бесстрастный граф Шувалов.
***
Заворачивать домой Владимир не стал. Надо сперва прояснить дело до конца, а стоило только представить, что придётся выдержать крики и слёзы Елены, ему второй раз чуть не сделалось дурно. А вот Катерина Фёдоровна, небось, обрадуется… Впрочем, о чём тут думать, надо ехать как можно скорее!
В ту ночь он запомнил лишь бешеную скачку, свист ветра в ушах — хорошо, хоть дождя не было! Доктор Рихтер следовал за ними в своей коляске, но скоро отстал, так как Владимир с Денисом не жалели лошадей. Денис готов был загнать своего коня до смерти: ведь там его Люба, о судьбе которой он ничего не знал! Владимир, разумеется, догадывался о причинах его тревоги, но если, как им было доложено, от калитинского дома ничего не осталось…
Серенькое пасмурное утро открыло им страшную картину, при виде которой Денис побледнел, как полотно. Дом и правда выгорел почти дотла, остались печные трубы, обугленные балки, ступеньки крыльца, ведущие в никуда… Вокруг бродили любопытствующие: как же, такой страшный пожар в их краях!
Владимир спешился; к нему тотчас подскочил бойкий мужичок из местных.
— Барин, ах горе-то какое! Ветер сильный был в ту ночь, мы пока тушить бросились, ан вся стена да кровля уж занялись… Ну, мы двери рубить начали, а там дыму — пропасть! Вот, успели вытащить их, одну бесчувственную, да ещё руки ей какой-то озорник связал!..
— Кого?! Кого успели вытащить? — вскричал Владимир и невольно попятился от рассказчика, как от ядовитой змеи. Чья-то твёрдая рука ухватила его за плечо, встряхнула.
Рядом стоял Денис. Смертельно бледный, он легонько постукивал зубами, а его цыганские глаза, казалось, метали молнии. На мгновение Левашёву показалось, что верный наперсник в этот миг готов его убить.
***
В крестьянской избе было дымно, чадно. Хозяин, тот самый мужичок, привёл их сюда, велел всем домочадцам убираться, и указал на небольшой закуток за печью. Там, на полатях, стиснув руки на коленях, сидела Люба и глядела в одну точку. Полная, румяная, брызжущая здоровьем горничная сейчас казалась собственной тенью. Услышав шаги, она подняла голову, но никаких эмоций на её лице не отразилось.
— Это вы, барин, — едва слышно заговорила она. — Это вы… А барышня-то моя… А это вы…
Денис, едва не сбив Владимира с ног, кинулся к Любе, прижал её к себе — та даже не сопротивлялась, будто не заметила его. Денис что-то горячо шептал ей, затем поднял глаза на Левашёва — Владимир пожал плечами и вышел из избы. Хорошо, что Люба выжила, хотя она явно не в себе и вряд ли расскажет что-то про Анну.
— Двоих вчера спасли: девку эту вот, да ещё экономку, из нашенских, — поведал ему хозяин избы. — Там ещё старушка была, стряпуха, да она, сказывали, с вечера к родне в рыбачью слободу погостить собиралась. Вот, верно, до пожара и ушла. Подфартило ей: хоть жива осталась.
— И сейчас она у родни? Ничего не видала, как загорелось? — на всякий случай осведомился Левашёв.
— Да кто ж её нынче искать стал! Не до того теперь, — махнул рукой мужичок. — Видать, у них и останется, больше-то им с Домной Лукинишной податся некуда…
— А… Больше никого не успели вызволить? — деревянным голосом спросил Левашёв.
Собеседник сочувственно посмотрел на него, покачал головой.
— Где уж, барин! Весь верхний этаж пылал, какой там вызволять… Пристав как осматривать приехал, так ему, бедняге, самому дурно сделалось. Он там труп нашёл, навроде женский, да почернело всё, не разобрать… Вы, коль хотите знать, барин, лучше и не глядите, отправьте кого-нибудь, ну хоть лакея вашего. Незачем вам на такое глядеть.
Глава 2
Похороны графини Левашёвой были пышными и многолюдными. Из светских знакомых семьи Левашёвых отсутствовал только князь Полоцкий: как говорили, он в очередной раз отбыл в одно из своих таинственных путешествий. Владимир позаботился о том, чтобы никто не смог сказать, что он не отдал подобающих почестей трагически погибшей во цвете лет супруге. Местом погребения стало старинное Лазаревское кладбище — ради этого Левашёву пришлось выложить немалую сумму, но он полагал, что оно того стоит. Изображать же убитого горем вдовца, проводящего бессонные ночи в рыданиях и молитве, оказалось не так уж и трудно — с его-то актёрскими способностями. Владимир видел, прямо-таки кожей чувствовал, что соболезнования, сыплющиеся на него со всех сторон, были вполне искренними, особенно те, что исходили от знакомых дам. А, как известно, женщины куда наблюдательнее и прозорливее мужчин.
Итак, с этой стороны он ничего не опасался. Никому из его светских приятелей и в голову не пришло, что муж и жена Левашёвы испытывали друг к другу что-либо иное, кроме любви и нежности.
***
Однако ещё до погребения Денис, обеспокоенный какими-то тайными мыслями, которыми он до поры до времени не хотел делиться с барином, поведал странную вещь.
Пристав допросил Любу и Домну Лукинишну по поводу пожара, а ещё — как случилось, что у горничной тем вечером руки оказались связанными? Обе показали, что вечером, когда барыня изволила лечь спать, женщины поболтали немного, затем Домне понадобилось зайти к садовнице, что жила с мужем во флигеле. Там она и находилась, пока не увидела, что барский дом запылал, точно факел.
Люба же в это время собиралась на покой и не ожидала ничего плохого — однако ж, в дом через чёрный ход ворвались двое, а может и трое: страшные, с ножами, бородатые и взлохмаченные… Люба хотела кричать, да язык будто отнялся, а тут один из них, высокий да костлявый, словно смерть, как ей нож к горлу приставил: «Молчи, мол, девка, а не то зарежу!» Видно, в этот самый момент они и лишилась чувств, потому что больше