Пристав на всякий случай задал вопрос про старуху Акулину, что работала в доме на кухне. Вышло так, что эта Акулина как раз отпросилась на день со двора: родню в слободе навестить. А так как барышня изъявила желание, чтоб в усадьбе было как можно тише и спокойней, а Домна не сомневалась, что, с помощью Любы, обслужит хозяйку наилучшим образом — она легко отпустила Акулину к родным. Та вроде бы собралась и ушла. Но как она уходила, Домна не видела, ибо готовила пирожки для барышни, потом беседовала с нею о делах в усадьбе.
— Так вот, барин, тревожно мне что-то стало, я и съездил в эту Рыбачью слободу, откуда Акулина с Домной родом.
— Так что же? — с нетерпением откликнулся Владимир, прикидывая про себя, как бы сообщить страшную новость Елене и не попасть под град её рыданий. Посыльного, что ли, с письмом отправить, притворившись, что ужасно занят дознанием и похоронами? А там, когда он вернётся, Элен уже выплачется на груди своей маменьки; Левашёв хоть меньше причитаний выслушает. Наверное, так и нужно сделать.
— Да вот, там о пожаре ещё не узнали. А бабы этой, Акулины, я нигде не нашёл. Никто её тем вечером не видел.
— Ну и что?!
— Да так, барин, странно получается: пропала, выходит, эта Акулина! — напряжённым, каким-то деревянным тоном сообщил Денис. — Ведь если она всё-таки в доме оставалась, её-то тело тогда бы обнаружили…
— Да чёрт с ней совсем, с Акулиной твоей проклятущей! — взъярился Левашёв. — Что ты мне её тычешь, других забот, что ли, нет?!
— Это я к тому, ваше сиятельство, что где-нито она давно должна была б уж объявиться! У соседей, али в слободе, а нет, так здесь, дома.
Владимир хотел уже отвесить наперснику хорошего тумака, чтобы не надоедал глупостями, но одумался: обычно невозмутимый до цинизма Денис был, похоже, серьёзно озабочен.
— Ты о чём подумал? Говори прямо!
— Тело-то женское, барин, всего одно нашли — а оно так обгорело, что и не узнать! Головешка-с! Я ходил, смотрел: где уж там стряпуху от барыни отличить! — вполголоса ответил Денис.
Владимир уставился на него: ярость сменилась тошнотворным приступом страха.
— То есть… По-твоему, это не Анна?.. Но… Тогда где же она?!
— Не могу знать! — развёл руками Денис. — Только, как изволите видеть, история получается…
Левашёв прикрыл глаза; ему настолько не хотелось в такое верить, что он готов был надавать лакею по шее собственной тростью за то, что тот поделился своими сомнениями. Мало ему хлопот, так теперь ещё гадай, замирая от ужаса: а если вдруг Анна выжила, и, не ровен час, объявится, расскажет, что её пытались убить?! Доказательств вины Владимира, правда, у неё нет! Но если кто-то что-то слышал, если ей что-нибудь рассказали?! К тому же это будет означать конец его мечтам о прекрасной Софье Нарышкиной и близости к императору!
Денис смотрел на барина, ожидая его распоряжений.
— Сейчас пойдёшь, — отрывисто бросил Владимир, — разузнаешь всё что можно, про эту Акулину! Вдруг объявится, чертовка, где? А насчёт Анны — ни звука! Чтоб никому даже в голову не пришло. Хороним мы графиню Левашёву, да и всё! Домна и Люба твоя показали, что она спала, как пожар начался — стало быть, во сне сгорела.
Денис кивнул.
— Про этих, что в дом залезли, ничего не слышно?
— Нет-с, не здешние они. Я нарочно дальних навёл, так оно сохраннее будет, — шёпотом заверил лакей. — Видать, дело-то не так повернулось, они дом и запалили…
Левашёв выругался. «Дело» с каждой минутой, как ему представлялось, принимало всё более неприятный оборот. Из-за Любы скрыть нападение разбойников не удалось, Анну сочли погибшей, о пропавшей стряпухе пока никто и не подумал… А если она так и не объявится? Но кто её станет искать? Мужа и детей у неё не было, родня вся дальняя, Домна Лукинишна слишком удручена гибелью барышни и усадьбы, где она прожила всю жизнь.
Итак, погибшую нужно скорее упокоить. Останки настолько обезображены, что гроб открывать не будут, Анну отпоют и оплачут, Левашёва официально признают вдовцом. А когда он станет мужем Софье Дмитриевне Нарышкиной и зятем самому императору Александру — тогда уж его сам чёрт не напугает! Он сделает блестящую карьеру в коллегии иностранных дел, а там, глядишь, сменит и графа Нессельроде на посту министра…
***
После похорон Елена, утомлённая от бесконечных рыданий, долгого стояния в храме и соболезнований, поднялась к себе в сопровождении Катерины Фёдоровны. Теща Левашёва восприняла известие о пожаре так, словно в жизни её было как минимум пять падчериц, окончивших своё существование подобным трагическим образом. Казалось, больше всего её волновало душевное здоровье Елены, и то, как она переживёт смерть старшей сестры.
— Я вам удивляюсь, Катерина Фёдоровна, — не удержался Левашёв, когда они наконец-то остались одни в столовой, отправив Любу спать, а Марфу — присматривать за Элен. — Ведь Анна выросла у вас на глазах! Неужели вам её ни чуточки не жаль?
Лицо Катерины Фёдоровны походило на гипсовую маску, только рот кривила ироническая усмешка.
— Вам ли об этом говорить, граф?
— Ну вот! А ведь считается, что женщины добрее мужчин, у них более мягкое сердце! Впрочем, всё это пустое, главное — мы с вами добились своего, не правда ли? Вероятно, вы рады?
Владимиру хотелось бы услышать от Катерины Фёдоровны доказательства того, что она довольна и не собирается ни в чём его подозревать. Сейчас ведь снова придётся притворяться… Притворяться перед ней, перед Элен, перед светскими приятелями и коллегами. Прежде чем он сможет объясниться с Софи, должно пройти время, иначе это будет выглядеть крайне неприлично. Да ещё её жених, граф Шувалов вместе со своим приятелем-гвардейцем смотрит на него волком, правда, пока молчит… Вероятно, добром от Софи он не откажется — тогда, в любом случае — дуэль?
— Рада ли я, Владимир Андреевич? Разумеется, рада. Теперь я спокойна за мою дочь, — внушительно произнесла Катерина Фёдоровна. — Элен больше не будет мучиться ревностью и унижаться. Пусть вы не можете вступить с ней в законный брак, всё равно отныне её счастье ничто не омрачит. Надеюсь, вы со мной согласны?
— Да-да, разумеется…
— В таком случае, — продолжала она, — я бы посоветовала, выждав несколько дней, взять детей с нянькой, Елену, и отбыть