Они говорят о гибельном влиянии семейных распрей и столкновений на детскую душу, изображают участь детей из пролетарской среды, анализируют материнский инстинкт или обрисовывают взаимные отношения отцов и детей. Когда, несколько лет тому назад, в одной немецкой статье сделана была попытка охарактеризовать новый, более разумный и справедливый взгляд на психологию детей и подростков, поскольку он отразился в художественных произведениях наших дней, одним из первых назван был роман шведского беллетриста, Густава аф Гейерстама, который действительно заслуживает в этом отношении безусловного внимания. Рассматриваемые с этой специальной точки зрения иные вещи Гейерстама, Карин Михаэлис, Томаса Крага, Блихер-Клаузена, Иёргенсена, отчасти Стриндберга и мн. других заключают в себе весьма ценный и любопытный материал для всех, кто интересуется вопросами воспитания и всесторонним исследованием детской души, с ее своеобразною внутреннею жизнью.
Если бы, в частности, Карин Михаэлис не написала ничего, кроме упомянутой выше повести «Дитя», ее имя все же не могло бы остаться неупомянутым ни в одном обзоре того, что сделано было скандинавскими литературами для правдивого освещения детской психологии. Эта повесть (немецкий перевод ее, под заглавием «Das Kind», выпущен был в 1902 году берлинскою издательскою фирмою Axel Juncker) оставляет печальное, долго не изглаживающееся впечатление. Автор изображает медленное, мучительное угасание истомленной недугом девочки, по имени Andrea, которая, с одной стороны, еще не вполне отрешилась, даже в такую пору, от последних остатков детской беспечности и жизнерадостности, с другой — начинает все более сознавать, в силу известного инстинкта, близость роковой развязки... Мало-по-малу ее положение становится ей все более ясным, она уже не делает себе никаких иллюзий и начинает с недетскою серьезностью и деловитостью, которая разрывает сердце всем окружающим, рассуждать о своей смерти, о том, что будет потом с родителями, о своих похоронах... Трогательное впечатление производят, при всей своей наивности, просьбы Андреи, — в этом случае показывающей себя еще настоящим ребенком, — чтобы с нею в гроб положили несколько любимых ею при жизни шоколадных лепешек...
Но не только с такими просьбами обращается к своим родителям несчастная, угасающая девочка! К сожалению, ей пришлось слишком рано познакомиться с изнанкою жизни, видеть в родном доме много печального и несовершенного, способного разрушить даже самую безмятежную, непоколебимую жизнерадостность... Дело в том, что между ее отцом и матерью нет, в сущности, ничего общего; это — два чужих человека, живущих под одной кровлей, насильственно связанных брачными узами, которые давно сделались им в тягость... По своим взглядам, вкусам, темпераменту они представляют собою как бы два полюса, и только любовь к дочери мешала им до сих пор разойтись окончательно и начать жизнь сызнова, каждый на свой лад. Чуткая, не по летам проницательная девочка не могла не понять того, что происходило тут же, возле нее, и в то время, как родители с ужасом думают о том, что вскоре они должны будут лишиться ее, у Андреи не выходит из головы мысль о дальнейшей судьбе отца и матери. «Дитя с теплым сердечком», как называет ее автор, просит перед смертью родителей жить дружно, не ссориться, поселиться опять в одной комнате; угадывая чутьем то, чего она еще не может понять, она выражает пожелание, чтобы у них родилась новая девочка, более здоровая и счастливая, чем она сама... К матери она обращается еще с особою просьбою: пусть она, после ее смерти, не забывает иногда приодеться, принарядиться — ради отца; ведь тогда у них будет больше денег, и ей легче будет заказывать себе новые платья!
Эти рассуждения больного ребенка о том, что будет после его смерти, — всегда действующие самым удручающим образом, — заставляют родителей как бы подтянуться, взять себя в руки, слиться в чувстве глубокой, беспросветной скорби... Когда Андреа умирает, мы сознаем, что последняя связь между супругами порвалась; но им уже трудно начинать жизнь сызнова, — чего можно было ожидать раньше; они чувствуют себя только разбитыми, никому ненужными, одинокими, — и их душевное состояние делается еще более подавленным, после того, как они случайно узнают задним числом, когда уже ничего нельзя поправить, сколько мучений причинили они своими раздорами бедной Андрее...
С несомненным талантом написана и другая вещь Карин Михаэлпс, «Маленькая мать» (Lille Mor; немецкий перевод озаглавлен «Das Schicksal der Ulla Fangel»). На этот раз мы имеем дело не с ярким изображением детской психологии, как в предыдущей повести, а с обрисовкой судьбы замужней женщины, но и эта повесть имеет бесспорное отношение к вопросам воспитания и к критике семейной жизни, как она зачастую складывается и в наши дни. Героиню повести выдают замуж, когда ей не исполнилось еще 17-ти лет, за нервного, утомленного жизнью, раздражительного человека, которому уже под пятьдесят... Судьбою девушки распоряжается ее мать, которая всецело держит ее в руках и при каждом удобном случае проявляет свою властную, крутую волю.
Автор показывает нам, как Улла, которая и в 16½ лет является настоящею девочкой, ребенком, не знающим жизни и людей, до конца своего слишком кратковременного существования не может свыкнуться с новою ролью, превратиться в «солидного», взрослого человека... Ее иногда тянет опять к детским играм, шалостям, даже куклам; подобные вкусы и стремления могут показаться несколько странными, запоздалыми в такую пору, — но образ Уллы, насильственно втиснутой в узкие рамки, оторванной от грез, забав и проделок переходного возраста и ранней юности, принужденной быть подругой человека, который годится ей в отцы, становится благодаря этому вдвойне симпатичным и трогательным.
Кроткая душою, уступчивая, пожалуй даже безвольная, Улла с виду как будто преклоняется перед неизбежным, и даже в ее письмах не чувствуется настоящего недовольства или протеста; только изредка прорываются как бы намеки или смутные указания на то, что далеко не все обстоит благополучно, что жизнь с капризным, больным и физически ей неприятным д-ром Фангелем убивает последние остатки жизнерадостности в душе «женщины-ребенка», заставляет ее чахнуть, отдаваться тоске, с болью в сердце вспоминать о столь недавнем, теперь навсегда промелькнувшем детстве... Улла Фангель — типичная неудачница, — ей не везет ни в чем: дважды должна она стать матерью (нам так странно представить себе в роли матери этого ребенка, который еще недавно готов был играть в куклы!), и оба раза производит на свет мертвого младенца! Наконец, Улла чувствует, что ей не в моготу тянуть долее это безотрадное