Я была готова к нему. К его языку, обжигающему мой рот, его языку на своем теле, к покусываниям за мочки ушей, к дорожкам на шее. К стальным захватам вокруг моих запястий, к ощущению раздвинутых бедер другими, мощными, к ощущению проникновения. Кажется, я умерла в этот момент и возродилась заново кем-то другим – женщиной, взятой своим мужчиной. Кем-то, позволившим себе самое главное – касания, вес его тела, его душу. Я впустила его любовь в себя целиком, я дышала ей и знала, что, даже будучи целиком и до макушки одурманенной, никогда не смогу ей надышаться. Не было отдельных ощущений – все смешалось, слилось. Хождение того, что находилось внутри меня, касания нашей кожи, ног, груди, щек, ладоней, губ – всё это было единым процессом, единой волной, единой нуждой и единым ключом к счастью. Я отыскала свою реку, которая качала меня теперь на волнах счастья, я знала, что никогда уже не сольюсь ни в какое другое течение. Сдержанная агрессивность Сидда дразнила мою женскую суть так, что та плакала, та визжала внутри от удовольствия, стояла на коленях, каталась на качелях вульгарного блаженства.
Он был неумолим, он был слишком силен, его было столько, и он заполнял собой так плотно, что дальше был фейерверк из рун на наших аурах, потому что дальше я кричала и содрогалась. Я сдавалась, я говорила тысячекратное «да», я говорила «еще» и «навсегда». Я пахла им, я пропиталась им с гордостью, я текла его семенем счастливо, я фанатела, ощущая себя частью «нас».
Красота есть «во время» – безусловно. Необузданная, необъятная.
И красота есть «после» – тихая, безмятежная. Затишье после урагана. Когда временно угасает бушевание гормонов, становятся видны нежность и обнаженная душа.
Оказывается, так же сильно, как лежать под ним, я хотела лежать просто рядом с ним. На боку я и он, глаза в глаза. В спальне так темно, что почти ничего не видно; поглаживали абрис моего лица его пальцы.
Я дурела от удовольствия и радости – мы к этому пришли, от ощущения нашей команды. Щурилась в довольстве даже моя темная часть – она нашла себе партнера для противостояния общим врагам, уже предполагала, как это будет красиво, зрелищно, забавно. И была еще очень нежная часть меня, вопрошающая: «Ведь это надолго? Навсегда?»
«Не ты ли сама желала независимости?» – задавала я ей встречный вопрос и получала в ответ смущенное молчание. А еще отсвет беспокойства: «Вдруг он станет нужен мне сильнее, чем я ему?» Глупые женские мысли. Но все-таки. Что, если напробовавшись десерта под названием «Мы вместе», мне бесконечно сильно полюбится его вкус? Что, если важнее и безумно приятнее будет находиться рядом чаще, чем я предполагала? Или же вообще далеко не отходить? Я уже сейчас понимала, что далеко отойти от Аркейна я не смогу, не захочу. Да, могу играть в самодостаточность до умопомрачения, но ведь на душе так тепло, когда гладят его руки…
– О чем ты думаешь?
Я ощущала эту связь между нами, связь невероятно глубокую, волшебную – иначе не назовешь. Хотелось открыться, конечно, но ведь не спросишь с разбегу: «Женишься на мне, если я попрошу?» Мары, как кошки, которым иногда неведомо чувство такта, но пугала вариативность возможных ответов.
Я молчала долго. После спросила:
– Думаешь, поймал меня на крючок? – тест-вопрос, и чувство тревоги шевельнулось вновь. В каком мы положении, каким образом сложились детали нашей мозаики – полностью или нет?
– Не думаю, – его ответ тих и спокоен, – но, что бы ты ни решила дальше, я буду рядом.
Красный сигнал внутри меня начал гаснуть.
– Но думала ты не об этом, – Аркейн не потерял проницательности. Он хотел моих точных мыслей, облаченных в точные слова.
– Частично…
– Но не полностью.
– Ну, еще о том, из тебя выйдет замечательный партнер для БДСМ-игр.
– В самом деле?
– Ты ведь до сих пор имеешь возможность обездвижить меня. Несмотря на полное мое сопротивление. И подчинить волю. Так?
Он не стал врать.
– Так.
Тот бой на поле, когда я «выпускала пар», отнюдь не был показательным. Инквизитор всегда остается Инквизитором. Они во все времена были сильнее нас, и то было оправдание их предназначения – защищать людей от ведьм. Когда-то мы не столько хранили равновесие мира, сколько скатывались в беспредел, поддавались влекущей изнутри черноте.
– Вот об этом я и говорю… – Я помолчала. А после спросила: – У тебя ведь были до меня женщины… Они знали об этом твоем умении? Как реагировали на него?
Он мог не ответить. Мог уйти от темы, сообщить мне, что прошлое не имеет значения теперь, но Сидд, что было для меня бесконечно ценно, остался открытым.
– Были. И они уходили именно из-за него.
– Расскажи мне, – шепнула я, ощущая нежность из-за его честности.
– Первая продержалась дольше всех, но, узнав правду, заявила, что не пожелает отца-тирана собственным детям. Вторую я пару раз грубо «обездвижил» из-за ее собственной глупости. Она начала пить, но желала продолжать отношения, терпеть и справляться. Этого не пожелал я. Третья покинула меня на первом свидании, когда, демонстрируя ей свой «талант», я заставил её высыпать гору перца сверху на блюдо.
Никогда не думала, что буду хохотать в постели. Но мне правда было весело.
– Они считали, что мои эмоции, проявленные вовне, слишком сильны для них…
– Да уж, – с этим я согласилась, – особенно твой гнев. Его можно сделать эталоном всех остальных «гневов» и на него равняться.
– Сомнительный комплимент.
– И все-таки это он.
– Тебя мой гнев больше не пугает.
– Нет. – Я хотела этого мужчину целиком. Вместе с темным, вместе со светлым.
– Так о чем ты думала?
Вот же чертова проницательность: Сидд понимал, что я так и не упомянула причину тревоги, которую он во мне почувствовал.
А с ним слишком тепло, от него не хочется уходить никогда – непривычное для меня чувство.
– Я думала о том, что будет, … если я захочу вдруг выйти за тебя замуж. Совсем как обычная человеческая женщина…
Как же трудно держать свою уязвимую сторону без защиты. Но так нужно, так правильно.
Его пальцы не дрогнули на моей щеке, не застыли, как не застыл в замешательстве его ум.
– Ты получишь мою фамилию хоть сегодня.
Чудовищное облегчение внутри – наверное, я только сейчас поняла, насколько глубоки были намерения Аркейна. Его осознание происходящего, его готовность, его желание иметь нашу с ним «семью».
– Правда? А если через месяц, через год?
– Когда угодно.
«В любой момент времени».
Я впервые в жизни прижалась к нему не как мара, но как обычная девчонка к своему мужу, мужу внутри – по принятию, по крови. Все различия стали не важны, только он, только я. Впервые во мне так ровно и гладко потекла любовь к тому, кто меня обнимал, что проявился истинный смысл слова счастье.
– Ты ведь меня не отпустишь?
Вот и вся моя независимость. Хотя он поймет и её тоже в те моменты, когда она будет нужна.
– Нет, хотя я могу делать вид, что дал тебе полную свободу действий. Не отпущу.
Это все, что мне требовалось знать.
Наверное, пространство вокруг нас пузырилось восторгом и умиротворением, переливалось безмятежным сиянием, наверное, в нем ковался новый смысл и новый оттенок понимания того, что есть любовь.
Мне более ничего было не нужно. У меня было все, о чем когда-либо просила душа.
Или, может, не совсем… Хотелось еще одного поцелуя и того чувства, которое прошибало нас моментальной волной ударного кайфа. Моей женской податливости, его мужского напора. Сидду хотелось того же, потому что он моментально перевернул меня на спину, заковал мои запястья в наручники из собственных пальцев, накрыл таким поцелуем, что схлопнулся внешний мир. Сейчас я