— Далеко же ты забрался, Дмитрий. Чего так? Места не нашёл? Так надо было сразу гонца прислать, мы бы потеснили кого.
Андрей Фёдорович тоже нахмурился, покачав головой.
— С одной стороны, ты, может, и правильно поступил, чтоб в склоки не лезть, — делая глоток произнёс он. — Но с другой… не совсем это верное решение.
— Почему? — не понял я.
— По-хорошему, тебе надо было приехать сразу к нам, — поучительным тоном продолжил Андрей. — И мы бы показали тебе, где встать. Рядом с нами или в ряду с другими знатными родами. И сделать это так, чтобы другие видели и не чинили препоны. Это показало бы всем, что ты под нашей рукой и защитой. А так… на отшибе, как бедный родственник. Ты, Дмитрий, уже не простой человек, даже не простой дворянин. И после стрельб из орудий, что ты льёшь, это поймут все в лагере.
С такой точки зрения я не смотрел на это.
— Андрей Фёдорович, можно честно? — по-доброму улыбнулся я, глядя на обоих братьев.
Они почти одновременно кивнули.
— Не люблю я шума лишнего, — признался я. — И запах в лагере… от коней, навоза, нечистот. Голова болит от смрада этого. Там, на холме, ветром продувает, вода чистая, срамных мест под носом нет.
Андрей Фёдорович рассмеялся, чуть не поперхнувшись вином.
— Хах! Выискался тут неженка! — он хлопнул себя по колену. — Или ты думаешь, нам это нравится всё? Нюхать это, слушать гам? Но выбора особого нет, Дмитрий. Хочешь, чтобы тебя уважали, показывай это делом. И в данном случае — местом ночёвки. Чем ближе к шатру Великого князя, тем выше честь.
— И что, мне переезжать теперь? — без особого энтузиазма спросил я, представив, как придется сворачивать только что разбитый лагерь.
Василий Фёдорович глянул на меня, потом на брата, и махнул рукой.
— Да ладно уже, не надо. Пушки твои, когда заговорят, уважение само придёт, неважно, где ты спишь.
Он отставил кубок и подался вперёд, лицо его снова стало серьёзным.
— Ты лучше скажи, Дмитрий… Осмотреть Марию Борисовну когда сможешь?
Вопрос прозвучал тихо, но я почувствовал, сколько напряжения за ним стоит.
— Великий князь уж очень переживает за то, как протекает беременность жены, — продолжил Василий Фёдорович. — Несколько раз спрашивал меня, когда ты приедешь…
Я мысленно вернулся к тому, что знал о Марии, и к своим подозрениям насчёт Глеба.
По сути, я спас Глеба и Марию Борисовну. И иногда я задаю себе вопрос, а не дело ли рук моих то, что происходит между ними? Понимаю, что от этого веет каким-то мистицизмом. Но в природе человека заниматься самокопанием. Просто… дело в том, что я задавал себе простой вопрос: к чему мои действия приведут — к добру или к худу? По идее, я всё делаю, чтобы изменить историю Руси в лучшую сторону. Сделать страну сильнее раньше, пока отставание от Европы не такое большое.
Но, как известно, «благими намерениями вымощена дорога в ад».
— Дмитрий, — окликнул меня Василий Федорович. — Ты в порядке?
— Да, а что? — тут же вернулся я в реальность.
— Я спросил, когда ты сможешь проведать Марию Борисовну?
Я немного подумал, ответил.
— Могу хоть завтра сутра.
Василий Фёдорович отрицательно качнул головой.
— Нет, завтра не выйдет. Завтра… завтра будем пушки твои смотреть деле.
— Завтра? — удивился я.
— Да. — ответил Василий Федорович. — Проведём пробные стрельбы из твоих орудий. Так сказать, проверим сами их перед тем, как на смотр прибудет Иван Васильевич.
— А он не в лагере? — спросил я.
— Нет, — ответил Шуйский. — Прибудет, когда все войска соберутся. Но это не раньше, чем через три, а то и пять дней будет. — Он встал, давая понять, что официальная часть разговора окончена, но тут же улыбнулся уже мягче. — А сегодня вечером, Дмитрий, прошу, почти меня своим присутствием на пиру. Соберутся все знатные персоны Великого княжества Московского. Воеводы, бояре, князья удельные… Полезно тебе будет на людей посмотреть, да и себя показать.
Я тут же поднялся и поклонился.
— Почту за честь, Василий Фёдорович.
— Вот и славно, — кивнул он. — Ступай пока, отдохни с дороги. А к закату жду. И принарядись получше, Строганов. Сегодня ты, гость воеводы.
Глава 18
Шатер, отданный под застолье, трещал по швам. Не буквально, но в нём собрался весь цвет московского воинства, и людей было очень много.
Меня посадили высоко. Не по правую руку от воеводы, конечно, там сидел его брат Андрей, но и не на «собачьем месте» у входа, где сквозняки гуляли по ногам. Всего три человека отделяло меня от Василия Фёдоровича. И это был знак, который «читали» все.
Я чувствовал на себе взгляды. Они липли к моей спине, скользили по лицу, оценивали добротность кафтана. Я перехватывал их краем глаза, пока жевал кусок истекающей жиром баранины.
Один взгляд был задумчиво-изучающим. Старый боярин с эспаньолкой, сидевший напротив, смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько золота можно выжать из этого выскочки или, наоборот, сколько бед он принесет. Другой взгляд, брошенный молодым княжичем с жидкими усиками, был пропитан завистью. «Кто он такой? Откуда выполз? Почему Шуйский сажает его рядом с собой, а не меня, Рюриковича?» — читалось в его прищуре. А третий взгляд, тяжелый, я б даже сказал ненавистный, принадлежал кому-то из дальней родни Морозовых, и в нем не было ничего хорошего.
Но вслух никто ничего не сказал, а то быть беде. Отмалчиваться я бы не стал.
— За здравие правителя нашего, Великого князя Ивана Васильевича! — воскликнул Василий Фёдорович, поднимаясь с кубком.
— За Великого князя! — грянул хор голосов.
Вино лилось рекой. Меды стояли крепкие… Столы ломились: осетры в человеческий рост, горы дичи, пироги с визигой, запеченные лебеди. Ели жадно, пили много. Хмель быстро ударял в головы, лица краснели, голоса становились громче, а смех — грубее.
Откуда-то вынырнули скоморохи со звенящими бубенцами, они кувыркались между столами, отпуская скабрезные шутки, над которыми бояре гоготали, вытирая бороды рукавами.
Прошло часа два. Шум в шатре достиг того уровня, когда собеседника слышишь, только если он орет тебе прямо в ухо.
Мое внимание привлекло