Я еду дальше по проселочной дороге. С одной стороны от меня раскинулись бесконечные поля с пшеницей, тяжелые колосья шелестят на ветру и клонятся к земле. Скоро сюда приедут комбайны, чтобы убирать хлеб.
Бабье лето – самое подходящее время для этого: сухие зерна будут дольше храниться. С другой стороны я вижу чужие огороды, где хозяева ходят между гряд, выдергивают морковку, свеклу, лук и складывают в корзины и старые металлические ведра.
– Вера, ты куда так рано? – кричит моя учительница музыки, приложив ребро ладони ко лбу.
– К бабушке. Помогать.
– Молодец, – одобрительно кивает она и исчезает за кустами малины.
Я еще долго еду вдоль чужих заборов и ограждений, огибая поселок и подъезжая к нужной мне дороге на его другой стороне. Останавливаюсь возле знака с перечеркнутым названием, чтобы передохнуть. Сажусь на обочину и снимаю с плеч рюкзак. Прохладная вода тут же утоляет жажду, а крошечный бутерброд – голод. Пустынная дорога слева от меня покрыта мелкими камешками, по бокам от нее – серебристые поля с овсом и желтые – с подсолнухами, а вдалеке – молчаливый осенний лес. Деревню бабушки отсюда не видно – еще долго ехать.
Закинув в рот карамельку, поднимаю велосипед и продолжаю свой путь. Я с удовольствием кручу педали: то ускоряясь так, что ветер прилепляет футболку к телу, то замедляясь, чтобы насладиться потрескиванием крыльев стрекоз. Изредка меня обгоняют тракторы или комбайны. Вот последний крутой поворот, за которым видно крошечную деревушку.
Здесь во многих домах уже никто не живет. Некоторые разрушены настолько, что в разбитые окна видно, как в комнатах растет высокая трава, а через разломленную крышу сочится солнечный свет, озаряя старую печку. Другие дома выглядят довольно ухоженными. Как и дом моей бабушки, к которому я подъезжаю. Он стоит на распутье двух дорог, в самом центре этой деревни. Солнечные лучи подсвечивают горчичную потрескавшуюся краску на стенах высокого дома с двумя окнами, глядящими на дорогу, а золотые листья высокой липы дрожат над его крышей и шумят от налетевшего ветра.
Я останавливаю велосипед и сажусь на лавочку под это огромное дерево, пью воду и вспоминаю, как в июне я стояла на этом заборе и собирала липовый цвет, который здорово помогает от простуды. Ворота открываются, и выходит бабушка. Наверное, заметила меня в окно. Ей потребовалось много времени, чтобы выйти из дома и доковылять сюда. На ней, как обычно, коричневая кофта и коричневая юбка. Улыбаясь, она вытирает руки о коричневый фартук с узором в мелкий цветочек.
– Привет, ба! – я закрываю пустую бутылку и тоже ей улыбаюсь.
– Привет! – она раскидывает руки в стороны для теплых объятий. И я, конечно же, иду ей навстречу.
Мы отпускаем друг друга, и я завожу велосипед во двор. Веду его к высокому дровянику и оставляю там.
– Помогать тебе приехала, – говорю и смотрю на молчаливую улыбку бабушки.
– Помогать? – она хихикает и возвращается в дом, а я иду за ней.
Лестница в сенях очень высокая. Бабушка хоть и не быстро, но достаточно ловко по ней поднимается, шлепая черными галошами по коричневым ступеням.
Мы заходим в небольшую гостиную с русской печкой, диваном и кроватью с высокой периной, здесь пахнет сердечными каплями и геранью. Я по привычке сразу сажусь за круглый стол между двумя окнами. На подоконниках красуются красные и розовые пахучие цветы, на старом комоде, застеленном вышитыми салфетками, – проигрыватель с пластинками. Пожелтевшее от времени радио что-то тихо бормочет. Я сижу в ожидании заданий от бабушки, а она вместо этого несет глубокую тарелку с пирожками и шаньгами с морковкой. Ставит ее передо мной и проверяет заварочный чайник. Открывает крышечку и довольно кивает: крепкая заварка как раз подошла. Дотрагивается до металлического чайника и отдергивает руку.
– Принести чашки, ба? – спрашиваю.
– Сиди, сиди, – машет она двумя руками, уходит в другую комнату и по-хозяйски несет из серванта две расписные кружки.
Мы долго пьем чай и разговариваем о моей учебе в школе: я жалуюсь, что Вовка забрал мой рюкзак на перемене, прыгал с ним, выронив учебники и ручки на пол, на что бабушка хитро улыбается. Я же полна обиды и возмущения.
Напившись чаю, наконец-то выходим из дома. Я поливаю осенние цветы – бархатцы и ноготки, – из которых бабушка делает какие-то лечебные настойки для натирания больных ног. Потом мы идем в небольшой огород, посреди которого раскинуло ветви дерево ирги. Несколько часов мы трудимся над грядками – вытаскиваем морковь, стучим кореньями друг о друга, чтобы сбить землю, складываем в пластмассовые ведра, после чего высыпаем собранные овощи под навесом на клеенку для просушки. Спина и руки приятно ноют. Надо отдохнуть.
Ба греется, сидя на лавочке из посеревшего от дождей дерева, из ее галош выглядывают цветные шерстяные носки; а я устроилась на огромном колесе, из которого сделана емкость для сбора воды. Когда идет дождь, потоки устремляются сюда. Опускаю грязную морковку в воду для полива огорода и полощу. Прозрачные капли летят в разные стороны. Я случайно мочу футболку и старые джинсы, но мне весело. Все равно сейчас все быстро высохнет. Надкусываю хрусткую сладкую морковку и задумчиво жую, болтая ногами. Бабушка вспоминает свою жизнь: о войне, о том, как она рано вставала, чтобы приготовить пироги и хлеб к завтраку, о том, как она носила почту. Когда я помогала бабушке мыться в бане, видела, какая у нее вылезла огромная грыжа из-за ношения тяжелой сумки. Так она и проходила с ней всю жизнь.
После перерыва мы возвращаемся в дом. Сидим на старых деревянных стульях и разговариваем, передо мной – огромная корзина с луком. Я разрезаю хвостик каждой луковицы на четыре части, а бабушка вплетает каждую в вязанку. В окно тихо стучат ветви пожелтевшей липы. Так умиротворенно, что хочется