Светлячки вторили: «Все будет хорошо!» Раздался удар – очередное облако пуха свалилось на землю, и новый поток воздуха понес меня дальше. Раскачав меня на руках, подружки швырнули меня в стену. Я проломила ее и приземлилась на полу рядом с мамой. Мама набросилась на меня с криками: «Все хорошо! Все получится! Получится!» А потом к ней присоединились Алексей Михайлович, Виктор Сергеевич, одноклассники, Миша, две подруги из художки. Все окружили меня, повторяя бессмысленные лозунги, а светлячки продолжали летать надо мной и напевать: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!» – их звон становился все невыносимее, пока не достиг оглушающей высоты, – и я проснулась.
Я вышла в коридор. Старый Бодрик спал. Я насыпала ему корма, и он лениво отворил веки. Когда он поел, я вышла погулять с ним по нашему двору.
После дождя кленовые листья ярко блестели под светом фонарей. Лужи отражали темное осеннее небо. И на секунду я поняла ее, осень. Я полюбила ее. И приняла распорядок года, который был, потому что лучше уже не придумаешь, как ни старайся.
И еще я подумала: да, не все было понятно – почти ничего. Я не знала, куда поступлю, кем буду работать, где и с кем буду жить. Но в одном я уверена: год, по крайней мере, будет идти как обычно, по распорядку – и никогда не изменится.
Я вернулась домой. Мама сидела на кухне и пила чай. Я поцеловала ее в щеку и вернулась в комнату. Я закуталась в теплое одеяло, положила Бодрика рядом и погладила его за ухом.
Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.
Настанет осень – и дождь не пойдет.
Тепло родных людей
Спой для меня
Автор рассказа Анна Рыжак
Я стою у старого деревянного забора и сжимаю посеревшую от времени рейку. Вокруг меня – руины моего прошлого. Место, которое люблю и ненавижу одновременно. Мне пришлось прожить здесь довольно долгое время, здесь мне было одиноко и печально, и здесь же я нашел друзей и встретил свою любовь. Наша школа-интернат. Сейчас от нее остались только развалины, но еще десять лет назад, когда я оканчивал одиннадцатый класс, жизнь здесь кипела. Я сорвал желтую травинку и задумчиво надкусил ее.
В ту последнюю осень, когда я жил здесь, я так же стоял у этого покосившегося забора, который разделял мир на счастливых и несчастливых детей. Я вместе со своей младшей сестрой и младшим братом, к сожалению, относился ко второй категории. Дымный аромат сожженной ботвы, тянущийся с наших бесконечных огородов, щекотал ноздри. У нашего интерната закрытого типа была огромная территория с собственным хозяйством, огородами и садами. Кто-то в местной администрации много лет назад решил, что брошенным детям будет неплохо жить на природе, вдали от города, и обеспечивать себя самостоятельно. Поэтому у нас было все свое, и всем нам приходилось много работать: кормить свиней, собирать ягоды, заполнять склады овощами.
Я как раз отдыхал от тяжелой работы: весь день мы собирали с поля картофель, выкопанный трактором, в мешки и относили под навес на просушку, после чего возвращались, чтобы собрать желтоватую, подсохшую ботву в огромные кучи и сжечь ее. Все уже разбрелись: кто в баню, кто в жилой корпус, а я все стоял и смотрел на дорогу, надеялся, что они приедут, извинятся перед нами, уверят, что больше не будут пить, и заберут нас домой. Впрочем, надеялся зря. Этого так и не произошло. Они не приехали к нам ни разу!
Я засунул озябшие грязные пальцы в карманы дурацкой синей робы и хотел уже вернуться в жилой корпус, чтобы сходить в душ, помочь сестре с уроками и поиграть с младшим братом, но меня окликнули.
– Сема! Чего там высматриваешь? – Нинка остановилась у деревянных детских домиков и качелей. В очередной раз я заметил, что она опять была без шапки и ставший уже прохладным осенний ветер растрепал каре темно-русых волос.
И почему эта девчонка последнее время притягивала мой взгляд?
От ее появления в области груди растеклось приятное тепло.
– Так… Думал кое о чем, – я отпустил забор. На пальцах остались отметины от шершавой поверхности рейки – слишком сильно ее сжал, пока злился на своих родителей. – Уже иду в корпус.
– Я тебя искала.
– Да? Зачем?
Нинка зашагала рядом, протирая мокрый розовый нос и собирая на резиновые сапоги мелкие желтые травинки и коричневые листья. Казалось бы, такой стройной, как фарфоровая статуэтка, девушке с огромными голубыми глазами место в уютной семье какого-нибудь успешного финансиста или адвоката, но… Ей, как и мне, не повезло в жизненной лотерее.
– Скоро осенний бал. И я хочу участвовать. Одно из условий – оригинальный творческий номер. Я хочу спеть с тобой дуэтом. Такой номер привлечет больше внимания: зрители сразу подумают, что это не просто дуэт и что песню мы поем не просто так. И дадут больше баллов.
– Ты хочешь, чтобы нас считали парочкой? – я остановился на площадке между нашими жилыми корпусами.
– Я… Нет. Просто я намерена выиграть.
– Какой главный приз?
– Денежный. Хочу потратиться на новую одежду.
Я взглянул на ее поношенное клетчатое пальто, какие были у всех девчонок в интернате. Пожалуй, ей есть за что побороться. Из-за отсутствия красивых вещей мы так ненавидели домашних детей, которых видели на улицах ближайшего поселка.
– Хорошо. Я помогу.
– Правда? – она подскочила на месте и хлопнула в ладоши, в голубых глазах сверкнула радость. – Я так рада! – и порывисто обняла меня.
Эти объятия мне показались более интересным призом, чем новые шмотки, и у меня мгновенно созрел план.
– Что я должен буду делать?
– Приходи на репетицию в музыкальный зал. Завтра. В семь вечера. Я попросила Бориса Борисовича подобрать для меня фонограмму. Какую песню я выбрала, узнаешь позже.
– А что я получу взамен? Все-таки выступать на сцене – это волнительно. У меня будет стресс.
Нинка растерялась.
– Что бы ты хотел?
– Давай сходим на пикник к тому лесу? – я указал на зубчатый край леса, который желтел далеко за нашими огородами. – Угостишь меня