Здесь много заводов и около 30 тысяч рабочих, настроение которых очень различно. Красные продолжают нажимать и заняли ст. Криничная. Они наступают по всему фронту. Со снарядами у нас совсем дело табак. На целый день дают по 7 штук на пушку, а день ведь тянется с 3 утра до 8 вечера, т. е. 17 часов. Вечером принял аспирин и решил ночью хорошо пропотеть.
26.04.1919. Часа в 3, когда я от принятого аспирина был весь в поту, влетел в дом фельдфебель Сапрунов и прерывающимся голосом проговорил: «Собирайтесь скорее, нашу улицу обстреливают ружейным и пулеметным огнем. Обоз сейчас уходит». Я переменил белье, собрал свои вещи и вышел на улицу. Всё, что я услышал, это было 9–10 ружейных выстрелов, правда, не особенно далеких. Когда я увидел Сапрунова, я сказал ему: «Если бы вы были в моем подчинении, то я бы послал вас на несколько часов под винтовку за ваше паническое настроение». Вообще в этом отношении в обозе прямо-таки всегда бывает больше всего паники и панически настроенных господ.
Часа в 4 утра обоз все-таки тронулся и я вместе с ним. Остановились в нескольких верстах от Дмитриевска. Я отдал постирать свое белье, но только его успели выстирать и поставили вывариваться, как пришло приказание: отойти еще версты на четыре. Пришлось взять всю эту мокрую штуку и сушить ее на солнце и на ветру во время остановки.
Наши оставили Дмитриевск. Пехота наша рассказала, что когда они проходили через этот городок, то страшно боялись, что по ним начнут стрелять рабочие. На самом же деле почти из каждого дома им выносили хлеб, молоко, пышки и отнеслись к ним так, как нигде раньше. К вечеру у меня по всей шее появилась какая-то сыпь вроде прыщей. Я никак не мог решить, что это значит, и решил ехать завтра рано утром в Иловайскую к врачу, чтобы выяснить, что это за болезнь, которая меня начала уже серьезно беспокоить.
27.04.1919. В 3 утра, когда еще пели соловьи, поехал в Иловайскую через Харцызск. В Харцызске всё эвакуируется. Отправляются составы чуть ли не больше 100 вагонов: за несколько верст до Иловайской все пути загромождены составами.
Заехал я сначала в Федоровку, где стоит наш обоз 2-го разряда. Тут все сады цветут. Роскошная картина и великолепный запах. Одним словом, живи и радуйся, если бы было нормальное время, а так эта весенняя красота наводит только грусть и тоску. Кроме того, в данный момент моя шея являет печальный вид. Получив необходимые бумаги, я отправился в лазарет, но оказалось, что он уже эвакуирован в Матвеев Курган. Я обратился к какому-то военному врачу, но так как он крайне поверхностно осмотрел меня с расстояния пяти шагов на перроне вокзала и прописал какую-то ересь, то я решил обратиться к частному. Тот выслушал меня как следует, сказал, что это какая-то лихорадка, и предложил мне полечиться дней 5–6.
Днем приехал в Иловайскую командующий Кавказской Добровольческой армией генерал барон Врангель. Представительный и обаятельный мужчина. «Я слышу ваш стон, — сказал он войскам. — Я знаю, как тяжело вам приходится в этой борьбе, но помните, что врагу еще тяжелее, потому что этот враг — презренный враг. Он за своей спиной имеет разоренную страну, которая его проклинает. Вы же имеете за собой родные села и станицы, которые вас поддержат. Держитесь, орлы! Через короткое время я обещаю сменить вас новыми, свежими частями».
Действительно, многие полки на этом фронте выдохлись окончательно. Говорят, будто бы от адмирала Колчака получено приказание пожертвовать всем Донбассом и все силы направить на присоединение к нему. Он бросил нам навстречу корпус. В связи с этим говорят, что по линии Ново-Николаевская — Матвеев Курган — Лихая устраивается укрепленная позиция по всем правилам военной техники, куда мы и будем отходить. Но это опять-таки всё слухи, а определенного ничего не известно. Многие считают такой отход вполне рациональным, так как там мы уходим из этой сплошной сети железных дорог: тут всё прямо переплетено железнодорожными линиями. Кроме основных линий везде и всюду многочисленные ветки к бесчисленным рудникам, которые соединяются между собой. Нельзя указать тут место, где вас не достали бы бронепоезда; бронепоездов, и притом очень хороших, у красных развелось уж очень много.
Сегодня наши оставили Ханженково. Какой-то капитан говорил, что будто бы и Харцызск уже занят противником. В Иловайской среди жителей царит паника, начали всё эвакуировать. Мирное население тоже укладывается и приводит в порядок погреба. Красные нажимают еще и со стороны Моспино, собираясь выйти на линию железной дороги сзади Кутейниково и таким путем отрезать Иловайскую. Почему наши отходят дальше — непонятно. Подкрепления прибывают сюда, а положение не улучшается. На ночь я все-таки разделся как следует, чтобы не пропустить случая поспать по-человечески.
28.04.1919. Встретился здесь с корнетом Степановым, с которым вместе ехали от Екатеринослава в Добровольческую армию. Сообщил мне, что брат его убит на Кубани. Он был ранен и не мог отойти вместе с эскадроном при спешном оставлении одного из хуторов. Через несколько часов наши снова заняли эти хутора. Корнет Степанов нашел лишь изуродованный и раздетый труп своего брата, половые органы были вырезаны и прибиты гвоздем ко лбу. Кроме того видел двух могилевцев — Терещенко и Женю Крокосевича. Последний шел с какой-то сестрой и уверял меня, что за последнее время от непрерывных боев у него сильно расшатались нервы. В Иловайской по-прежнему достаточно тревожно. Довольно ясно слышна бывает временами ружейная и пулеметная стрельба. Мои хозяева тоже не знают, что делать: уезжать или оставаться. Обоз 2-го разряда нашей батареи тоже собирается отойти куда-то подальше.
У меня на плечах появились прыщи в достаточном количестве. Я еще раз обратился к доктору, и он снова сказал, что это от лихорадки.
Фронт теперь проходит между Ханженково и Харцызском. Наступление красных со