«Я был, мягко говоря, необщительным. Я всегда был один». Это самоощущение осталось с ним на всю жизнь, легло в основу его личности. Альфред не играл с другими мальчишками, он стремился к уединению и жил в своем собственном мире. Его строгий благочестивый отец Уильям называл младшего сына «своим маленьким непорочным агнцем» (1-е послание Петра, глава 1, стих 19).
«Я был, что называется, ”хорошим мальчиком”. На семейных встречах сидел в углу и помалкивал, глядел вокруг и наблюдал. Я был таким с самого начала и остался таким и по сей день. Не могу припомнить, чтобы я играл с кем-то из детей. Я занимал себя сам и выдумывал собственные игры».
Альфред замкнулся в собственном универсуме. С самого детства он не склонен был открываться другим людям, для него были характерны недоверчивость и стоическая молчаливая настороженность. Он пронес эти черты характера через детство, юность и в конце концов через всю жизнь. Во взрослой жизни он будет безоговорочно доверять лишь одному человеку – своей жене Альме Ревиль.
О доверии – или скорее все же о недоверии – идет речь и в той легендарной истории, которая, по словам Хичкока, приключилась, когда ему было лет пять. В этом возрасте он обожал кататься по Лондону на общественном транспорте – автобусах, которые были тогда новинкой. Он мог часами изучать расписания автобусов, конок, появившихся в 1906 году электрических трамваев, а также карты городов и даже судоходных линий. Когда в 1939 году он с женой Альмой и дочкой Патрицией соберется в Америку и прибудет в Нью-Йорк, окажется, что он с юности помнил план мегаполиса наизусть.
И вот однажды, во время такого катания на автобусах в 1905 году, он вдруг обнаружил – видимо, дело уже шло к вечеру, чем и объясняется все последующее, – что у него нет с собой денег на обратный проезд. Он пустился в обратный путь пешком и добрался до дому только к девяти часам вечера. Дверь ему открыл отец, всегда такой вспыльчивый. Но тут он не устроил сцены, не отругал мальчика, не пригрозил наказанием. Уильям Хичкок спокойно попросил сына, несмотря на поздний час, сходить в полицейский участок совсем рядом с домом и передать записку некоему мистеру Уотсону. Участковый прочитал записку, которую передал ему ничего не подозревающий Альфред, взял мальчика за руку, отвел в зарешеченную камеру и закрыл там одного на 5 или 10 минут. Ребенок слышал, как захлопнулась тяжелая дверь. Напоследок шеф полиции сказал малышу: «Так мы поступаем с непослушными мальчиками».
Эту легенду о своем тюремном заточении Альфред Хичкок будет рассказывать всю жизнь, почти маниакально, при любой возможности. При этом она всякий раз обрастает новыми подробностями. Некоторые детали варьировались, в том числе продолжительность его пребывания в закрытой камере. Рассказывая об этой детской травме, Хичкок с едва заметной ухмылкой испытующе смотрел на почтительно внимавшего собеседника. Ему явно нравилось участвовать в создании своей легенды.
Даже во время своего предпоследнего публичного выступления, на вручении престижной премии «За выдающиеся достижения» (Life Achievement Award) Американского Института Киноискусства 7 марта 1979 года в Беверли Хиллз Хитч, накачанный лекарствами, с трудом державшийся на ногах, в последний раз рассказал на публику свою любимую историю о полицейском участке.
Быль это или выдумка, точнее, в какой пропорции смешаны в этой легенде поэзия и правда, знал только сам Хичкок. Какое-то реальное зерно в ней должно было быть, ведь он всю жизнь панически боялся полиции, а в его фильмах постоянно появляются полицейские – чаще всего как объекты насмешки – и тюремные камеры, с грохотом захлопывающиеся тюремные двери. К тому же Нелли, старшая сестра Хичкока, на старости лет с непоколебимой уверенностью заверяла всех, что все было именно так, как Альфред рассказывал.
В 1907 году семья Хичкоков переехала из Лейтонстоуна в лондонский пригород Поплар, а всего три года спустя, в 1910 году, они перебрались в Степни, район Лондона.
Постоянные переезды порождали беспокойство, создавали ощущение неустойчивости. Младшему сыну Хичкоков приходилось постоянно менять школы, задерживаясь в каждой лишь на год-другой: из монастырской школы «Верных спутниц Иисуса» он перешел в муниципальную школу, а оттуда в школу-интернат – Салезианский колледж в Баттерси. Друзей, с которыми пришлось бы расставаться при очередном переезде, он так и не приобрел.
Когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, родители отдали его в иезуитский колледж Святого Игнация в Стэмфорд-Хилле, основанный в 1894 году в поселке округа Южный Тоттенгем к северу от Лондона. Его трехлетнее пребывание в колледже началось 5 октября 1910 года. Эти годы стали для него решающими, здесь окончательно сформировался его характер. Сам Хич подчеркивал: «Меня очень рано отдали в интернат, к иезуитам».
К строгому католическому домашнему воспитанию добавилась суровость иезуитского колледжа, применявшего к воспитанникам репрессивную викторианскую мораль того времени и внушавшего им соответствующие этические представления. Все это вошло в плоть и кровь Альфреда Хичкока и осталось с ним навсегда.
«Чувство страха развилось у меня в такой степени, наверное, именно там, у иезуитов. Это был моральный страх, страх соприкоснуться со злом. Я всегда старался от этого соприкосновения уклониться. Почему? Может быть, из физической трусости. Я боялся телесных наказаний. Потому что там били за провинности. Думаю, что иезуиты и по сей день от этого не отказались. Били очень твердой резиновой дубинкой. При чем не просто били, а сперва вроде как выносили приговор, который потом приводили в исполнение. Тебя после уроков вызывали к отцу-иезуиту. Он торжественно записывал в книгу твое имя и положенное тебе наказание. И потом ты целый день жил под гнетом ожидания».
Вместе с боязливостью у маленького Альфреда появилась склонность играть с окружающими злые шутки. Как-то раз, например, он стащил из курятника иезуитов яйца и стал бросать их в окна жилого корпуса. Когда один из монахов в ярости выскочил посмотреть, что происходит, он увидел маленького Альфреда, который с самым невинным видом, изумленно пожимая плечами, стал рассказывать ему о стаях грозных птиц, которые сейчас пролетали над колледжем.
Птицы и яйца тоже станут лейтмотивами его творчества – «объектами страха», как выразился однажды режиссер Жан-Люк Годар. Яйца вызывали у Хича сильнейшую брезгливость. Так, в фильме «Поймать вора» (To Catch a Thief) Джесси Ройс Лэндис в номере отеля «Карлтон» в Каннах втыкает в яичницу сигарету, а в расположенной у гавани Монте-Карло кухне ресторана в Кэри Гранта бросают яйцо, и оно стекает по оконному стеклу, за которым он стоит. Птиц Хич всю жизнь по-настоящему боялся.