Мы держимся за международное право. Оно возникло в то время, когда было большое число равноценных и равных по размеру государств, так что они имели равный суверенитет. Но в нашей настоящей жизни дело больше обстоит не так. Это печальный и опасный факт для нас, малых государств, но так оно и есть, как показывает каждодневный опыт. И что в итоге является правом перед лицом суда истории? А что сейчас делает Гитлер? Не нужно глубокого знания истории, чтобы увидеть, что, несмотря на все формальное равенство, существует большая разница между малым государством и великой державой. Цели и задачи великой державы – или, скажем так, лидеры великих держав считают, что они таковы, – отличаются от целей и задач малой страны. И история также учит нас, что малое государство должно уступать великой державе и даже принимать унижения. Осенью 1939 года у нас была возможность отступить и заключить договор с Советским Союзом на условиях, которые не были бы бесчестными и в материальном отношении гораздо более выгодными, чем те, к которым мы принуждены по Московскому мирному договору.
Бисмарк сказал, что самое важное для государственного деятеля и для народа – это „политическая дальновидность“. Вот чего нам не хватало, и это то, что нам нужно. Когда я недавно читал финские газеты и видел, что там говорилось о нашей последней войне, то был очень обеспокоен, потому что, несмотря на весь наш опыт, нам все еще не хватает политической дальновидности. И это может привести наше отечество к окончательному краху.
Но вернемся к нашей нынешней ситуации.
Я не считаю невозможным – хотя, конечно, в этом нет никакой уверенности, – что намерения Сталина против нас осенью 1939 года были относительно умеренными. Я не знаю, о чем он думает сейчас. После войны наше положение ухудшилось. Мне кажется, Советский Союз хочет изолировать нас от Швеции и, конечно, от Германии, заставить нас жить врозь, одинокими и ослабленными. Постоянная оппозиция Молотова любому сотрудничеству со Швецией, по-видимому, об этом свидетельствует, как и усилия мадам Коллонтай в Стокгольме держать Швецию подальше от нас. И не исключено, что Кремль при благоприятном для него случае захочет положить нам конец, захватить Финляндию, задействовав наших собственных коммунистов по образцу Балтийских государств. Наша война не сделала нашу ситуацию безопаснее. В этих обстоятельствах прочность внутреннего фронта против коммунизма становится вопросом нашего существования.
Ты пишешь о выпадах против нас со стороны Советского Союза, даже о вмешательстве в наши внутренние дела, о радио Петрозаводска, могу добавить сюда радио Таллина, которое вызывает печальные чувства и даже растущее возмущение. Я это хорошо понимаю… Но нас всего 3,5 миллиона, в Советском Союзе же проживает почти 200 миллионов человек. А вооруженные силы Советского Союза сейчас даже сильнее, чем год назад. Финляндия находится в упадке и в экономическом и в других отношениях слабее, чем год назад. Как ты думаешь, что можно сделать в такой ситуации? Ты пишешь, что рано или поздно в Финляндии возникнет такой же конфликт, как 40 лет назад. Так неужели мы до сих пор не понимаем историю лет угнетения? Или есть люди, которые верят, что нас спасло „пассивное сопротивление“? Нас спасла Русско-японская война, а затем и мировая война 1914–1918 годов. Пассивное сопротивление не играло в этом никакой роли. Сейчас нам пригодилась бы новая японская или мировая война, в которую также втянулся бы Советский Союз. Но Сталин этого избегает. Пассивное сопротивление пошло бы на пользу нам самим, в психологическом отношении, раз уж наш народ был так слаб, что нуждался в подобном подталкивании. Несмотря на всю нашу храбрость, наша борьба в 1939–1940 годах была обречена на провал и привела к капитуляции. Была ли наша борьба психологически полезна или даже необходима для нас, я не могу сказать. Но если результат был куплен одной из величайших катастроф в истории Финляндии, то цена слишком высока.
Я бы добавил, что ничто не было бы более приятным для господ в Кремле и здешних военных, чем если бы в нашей стране возник „фронт сопротивления“. Это привело бы к новой войне, и тогда все было бы кончено. Я не могу поверить, что лидеры Финляндии позволяют событиям дойти до такой катастрофы. Активист[78] не должен появляться в неподходящее время. В 1914–1918 годах я тоже был активист, но не осенью 1939 года.
Ты, как, возможно, и большинство финского народа, по-видимому, считаешь, что реальное и, с нашей точки зрения, решающее изменение в нашем положении произошло, когда Финляндия стала независимым государством. Внутри, конечно. Однако я считаю, что роль нашей внешней политики преувеличена и не учитывает в полной мере реальную ситуацию.
Разница между конституционалистами и „старыми финнами“ состояла в том, что в годы угнетения первые рассматривали этот вопрос как конституционный, иными словами, что для них это был лишь конфликт между Финляндией и ее правителем. Он издал незаконные постановления и потребовал их соблюдения. И совесть у нас была чиста. Если бы вопрос был таким простым, его было бы легко решить. Мы могли бы легко выгнать великого князя Финляндского, царя Николая II, так же легко, как норвежцы под подобным предлогом выгнали Оскара II в 1905 году[79]. По нашему мнению, „старых финнов“, дело обстояло гораздо сложнее. Конфликт был не конституционным, а скорее квазимеждународным. Позиция Финляндии не вписывалась ни в одну правовую категорию, она была своеобразной. Конфликт был (в действительности) между Финляндией и русским царем, за которым стояла организованная военная мощь русского царства. Поскольку диспропорция сил была огромной, конфликтов следовало избегать, потому что в них мы были бы ниже.
Старый Ирьё-Коскинен также высказал мне это в частной беседе, которая состоялась у меня с ним осенью 1903 года, за два дня до инсульта, унесшего его жизнь. В последние годы, несмотря на нашу независимость, мы находились и остаемся в той же ситуации. И теперь речь идет о том, чтобы избежать конфликта между Финляндией и Россией (Советским Союзом), так как в таком конфликте мы погибли бы из-за колоссальной диспропорции сил, как показал опыт прошлой зимы. Мы должны терпеливо ждать, когда в будущем нам на помощь придут события и силы, не зависящие от нас, не забывая, конечно, о собственной обороне, что увеличит наши шансы воспользоваться возникающими возможностями. Plus да change, plus c'est la meme chose[80]. Или, как