Говорят, Кремль был неискренен. Его истинным намерением было завоевать Финляндию и включить ее, как и страны Прибалтики, в состав Советского Союза для достижения своих империалистических целей, возможно, как первый шаг в советском продвижении к Атлантическому океану.
О чем в глубине души думали Сталин и другие руководители Кремля, сказать невозможно. Однако маловероятно, что относительно незначительное изменение границы в сельской местности Карелии и база на Ханко были, с точки зрения русских, необходимы для подготовки завоевания Финляндии. В ходе переговоров я пришел к выводу, что Сталин, по крайней мере в то время, не был полон решимости завоевать Финляндию. С самого начала его требования к нам не заходили так далеко, как требования, предъявляемые к странам Прибалтики, и он быстро отказался и от «балтийского» пакта о взаимопомощи, и даже от «регионального соглашения», и, как я уже сказал, казалось, вообще был готов изменить свои предложения. Лишь после начала войны он предпринял меры, которые мы, финны, могли понять исключительно как попытку под прикрытием спектакля Куусинена[33] завоевать Финляндию и объединить ее с Советским Союзом.
Если бы Советская Россия позже все же напала на нас, то и в этом случае с помощью договора мы выиграли бы время, пополнили бы наши скудные запасы вооружений, а также лучше смогли бы выдержать войну, чем зимой 1939/40 года. И независимо от нас кризис между Германией и Советским Союзом продолжал бы развиваться и усиливаться до осени 1940 года и зимы 1941 года, что изменило бы и наше положение. Возможно, Зимняя война принесла бы нам честь и славу, симпатии всего мира, но не предотвратила и не компенсировала бы злосчастный Московский мирный договор.
Каково было бы наше положение, если бы разразилась война между Германией и Советским Союзом, если бы осенью 1939 года мы достигли соглашения с Кремлем? Вероятно, мы могли бы избежать такой войны, если бы целостность наших границ была соблюдена. Возможно, относительно базы в Балтийском море мы могли бы пересмотреть заключенный нами с Советским Союзом договор дипломатическими средствами. Конечно, невозможно сказать, какие трудности для сохранения нашего нейтралитета могли бы возникнуть из-за оккупации Германией Прибалтийских государств. Но попытка держаться подальше от войны наилучшим образом соответствовала бы осторожной политике, которой должно следовать маленькое государство.
Многие люди сегодня считают подобные соображения бессмысленными. Но английский историк Дж. Р. Сили придерживается иного мнения: «Заблуждение полагать, что великие государственно-политические события, только потому, что имеют большие масштабы, совершенно иным, роковым образом детерминированы, чем обычные частные события, и это заблуждение затрудняет критику. Невозможно сформулировать взгляд или суждение о большой национальной политике, если изначально отказываешься думать, что и другая политика была бы возможной»[34]. Вышеупомянутый немецкий историк Фридрих Мейнеке выражает ту же мысль иначе: «Для каждого государства в каждый момент существует идеальная линия действия, идеальная парадигма государственной политики… Все исторические оценочные суждения о действиях государства есть не что иное, как просто попытки открыть тайну той или иной парадигмы государственной политики рассматриваемого государства»[35].
В своей «Истории Первой мировой войны» Уинстон Черчилль задается вопросом, могли ли западные державы, прежде всего Англия и Франция, приложив больше усилий, создать более мощную политическую организацию, с помощью которой можно было бы обеспечить основы мира и величия Европы. Он смиренно отвечает: «Не знаю».
Сегодня много говорят о «судьбе» и «совпадении» как определяющих факторах событий в истории. Глубочайшие и величайшие вопросы жизни и смерти ускользают от человеческого познания и человеческой воли, находясь где-то в сумрачном царстве мистики. Но разве совместная жизнь людей, как в отдельном государстве, так и в расположенных рядом друг с другом государствах, цель которой состоит в служении людям – а какая другая цель здесь может быть, – не является предметом обдумывания и в тех случаях, когда речь идет о великих державах, оказывающих влияние на мировые события? Многие воскликнут: это же рационалистское философствование, а не постоянное эмпирическое мышление на основе исторической действительности!
Обдумывая все эти вопросы в свете последующих событий, я все больше убеждаюсь, что наши действия осенью 1939 года, когда мы допустили провал переговоров, были одной из самых значительных и серьезных из серии совершенных Финляндией за последние годы внешнеполитических ошибок. Мы совершали ошибки и раньше: в 1938 году и в первом полугодии 1939 года. Затем их совершали одну за другой вплоть до 1944 года. Но отправной точкой последующих судьбоносных событий стала осень 1939 года.
Глава 9
Последние недели ноября
Вернувшись в Хельсинки в начале войны, наш посланник Ирьё-Коскинен дал следующий отчет о ситуации после провала переговоров:
«После того как вечером 13 ноября финские партнеры по переговорам – член Госсовета Паасикиви и министр Таннер – уехали из Москвы, наступил относительно спокойный период. Советское правительство, вероятно, все еще ожидало, что Финляндия в итоге согласится на сделанные предложения или по крайней мере выступит с новыми собственными предложениями. Однако в то же время шла подготовка к вооруженному конфликту. В посольство каждый день поступали новости о транспортировке войск, хотя никто не имел четкого представления об их масштабах, поскольку происходили они, в частности, на восточной границе. Тем временем в дипломатическом корпусе шли разговоры о том, как развиваются события. По общему мнению, переговоры должны продолжаться по инициативе того или иного партнера, чтобы вопрос мог быть решен мирным путем с дальнейшими уступками с обеих сторон. На этом этапе никто не верил в войну, то есть в возможность того, что Советский Союз нападет на Финляндию, чтобы обеспечить соблюдение своих требований, за исключением, пожалуй, Германии.
Говоря о поведении посольства Германии в этот период, следует