Мы, переговорщики, прибыли в Хельсинки утром 15 ноября. Уже в Терийоки нас встретила толпа людей, приветствовавшая нас патриотическими песнями. На вокзале Хельсинки встречали председатель парламента Хаккила и премьер министр Каяндер, другие члены правительства и многотысячная толпа народа.
Первым делом мы отправились к президенту Каллио, которому доложили о ходе переговоров в присутствии премьер-министра Каяндера. Президент сказал, что удовлетворен нашей работой. Вскоре после этого, в тот же день, я посетил министра иностранных дел Эркко. Я подчеркнул ему, что главным требованием русских является база на побережье Финского залива. В моей дневниковой записи от 15 ноября сказано: «Я также отметил серьезность ситуации. Мы должны быть готовы к войне, и надо подумать о приглашении Соединенных Штатов выступить в роли посредника между нами и Москвой. Эркко полагал, что что-то для обеспечения такого посредничества можно было бы сделать через Италию. Эркко по-прежнему оставался оптимистом и не казался особо озабоченным».
Моя цель в последующие дни и недели была, так или иначе, вернуть прерванные переговоры в нужное русло. Я считал, что возможности для этого еще есть. Появление Сталина и Молотова на заключительной стадии переговоров не предполагало ультиматума, но, казалось, оставляло дверь открытой для новых предложений.
В финских правящих кругах, за редким исключением, серьезность ситуации понимали не больше, чем люди с улицы. Считалось совершенно невозможным, чтобы Советский Союз начал войну против нас, тех, у кого не было ни малейшего намерения ввязываться в военные конфликты и кто желал лишь жить своей спокойной жизнью на основе ясных соглашений. На нашей стороне было мировое общественное мнение. Мы усвоили понимание справедливости, присущее народам Скандинавских стран, и развивались, особенно в течение последних двух десятилетий, в интеллектуальной атмосфере, включавшей в себя идеи «права наций на самоопределение» и «равноправия» независимых государств, как малых, так и больших. Мы не понимали русский менталитет, и, прежде всего, точки зрения, с которой великая держава смотрит на проблемы и ведет себя по отношению к малым народам. Поскольку на нашей стороне был закон, широкая общественность в Финляндии не могла себе представить, что против нас может быть применено вооруженное насилие. Здесь в мышлении нашего народа, как и многих других малых народов, в его убеждении, основанном на праве, сквозило что-то наивное, чуждое реальному миру.
Позже, когда я был послом в Москве, Молотов, как-то обсуждая сложный вопрос, сказал: «Если бы мы заключили договор прошлой осенью, этих неприятностей не было бы». Я ответил: «Уезжая из Москвы, я думал, что переговоры еще не завершены и что я вскоре вернусь сюда в четвертый раз». Молотов: «Но ведь Сталин был так терпелив в отношении вас». Я: «Если бы мы, скандинавы, вели между собой такие важные переговоры, то еще долго продолжали бы попытки прийти к согласию, прежде чем переговоры были бы прерваны. Но понимание чужого менталитета – это одно из самых сложных дел, господин Молотов». Молотов помолчал какое-то время, прежде чем мы вернулись к делу.
Вечером 15 ноября правительство собралось на совещание у премьер-министра Каяндера, на котором я доложил о московских переговорах. На следующий день тот же доклад я сделал для президиума парламента и председателей парламентских фракций. Согласно моим дневниковым записям, я сказал следующее: «Можно предположить, что (за требованиями Советского Союза) просматривается опасность войны с Германией, потому что против какой еще страны Россия таким образом вооружается в Балтийском море?» Я продолжил: «Что нам делать? Трудно сказать. Русские вряд ли оставят этот вопрос, поскольку их требования оглашены в речи Молотова. Этот вопрос может стать вопросом престижа, если он еще не стал таковым, для Сталина и русского правительства. Мы, переговорщики, старались оставить дверь открытой для дальнейших переговоров».
На этой встрече после меня слово взял Таннер и сказал, что, по его мнению, соглашение относительно базы было бы с русскими достигнуто, если бы мы предложили им Юссарё.
Эркко: «Что касается этой военно-морской базы, все заняли отрицательную позицию». Министр Ниукканен придерживался мнения, что с этим можно не торопиться. Надо смотреть, как будет складываться большая политика. От этого зависит отношение России к Финляндии. Ниукканен оставался непоколебимо оптимистичным и даже считал возможным отправить значительную часть армии домой. Эркко тоже считал, что нам следует подождать и посмотреть.
В эти дни я часто беседовал с маршалом Маннергеймом. Он очень тревожился и опасался нападения русских. Наша оборона очень слаба. Настроение в войсках, напротив, хорошее. Он считал, что, если разразится война, мы добьемся первоначального успеха, но в долгосрочной перспективе выдержать не сможем. У России неограниченные возможности восполнить свои потери, а у нас нет. Так что в итоге нам придется уступить. Мы не сможем оказать никакого сопротивления на островах Финского залива и в районе Петсамо. Маннергейм заявил, что в Финляндии преобладает дух пассивного сопротивления. «У него есть свои хорошие стороны, но пассивное сопротивление всегда с самого начала обречено на поражение, – здесь, однако, Маннергейм перегнул палку, – и не спасет нас в войне». Необходимо сделать все возможное, чтобы избежать военного конфликта с Советским Союзом. Как ни неприятно иметь русскую базу на финском побережье, нам все же следует попытаться добиться договора с Советским Союзом, предложив им какой-нибудь остров, например Юссарё или какой-нибудь другой. Мы должны взять на себя инициативу и возобновить переговоры. Маннергейм сказал, что несколько раз говорил об этом с президентом. Генерал Вайден, с которым я в те дни тоже несколько раз беседовал, придерживался того же мнения, что и Маннергейм.
Запись в моем дневнике от 15 ноября: «Высказывания Маннергейма затрагивают суть. Пассивное сопротивление может какое-то время продолжаться, но не может привести к переменам. Прежде всего, оно предполагает, что независимо от нас происходят события, которые приходят нам на помощь. Но на данный момент никаких признаков этого нет».
Я также ежедневно общался с Таннером. 16 ноября я написал: «Ко мне пришел Таннер. Я рассказал ему о своих беседах с фельдмаршалом Маннергеймом и генералом