«Положение иностранных представителей здесь, в Москве, существенно иное и более трудное, чем в других странах, – писал я в своем втором отчете от 18 июня 1940 года. – Дипломатический корпус или по крайней мере большинство его членов не имеют существенных контактов с официальными кругами, кроме тех, которые связаны с решением конкретных официальных вопросов, при этом обсуждение ограничивается этими вопросами. Разговор, уклоняющийся от темы, тем более общего характера, невозможен, поскольку представители Наркоминдела на это не идут. Сам Кремль герметично закрыт». Один посланник как-то рассказал мне, что заместитель наркома иностранных дел отреагировал на его попытку начать политическую дискуссию замечанием: «Читайте „Правду“ и „Известия“. Из них вы узнаете все, что вам необходимо». Я хотел бы добавить, что – по крайней мере в то время – не было того общеевропейского и общезападного чувства единства, основанного на общей культуре, которое, несмотря на все разногласия, нельзя не заметить у западных народов и их представителей в ходе общения и которое сближает их и порождает у них определенную солидарность.
Естественно, представители великих держав, которые имели с Советским Союзом общие политические интересы, в ходе своих переговоров более подробно обсуждали и общие вопросы. В этом плане интересны опубликованные в 1941 году доклады и другие документы бывшего посла США в Москве Дж. Э. Дэвиса за 1937–1938 годы. Похоже, у Дэвиса было больше возможностей, чем у других дипломатов. Советское правительство относилось к нему с особым вниманием и крайне любезно. В его книге упоминается четырнадцать дипломатических завтраков, обедов и других мероприятий, организованных им с высшими советскими властями за короткий период его деятельности – фактически в Москве он пробыл двенадцать месяцев. Насколько мне известно, для Москвы это было необычно. Однако со Сталиным он встречался лишь однажды, когда нанес Молотову прощальный визит. В распоряжении Дэвиса был большой штат сотрудников посольства и «аппарат» представителей американской печати в Москве.
Естественно, другие представители великих держав имели аналогичные возможности, в то время как посольства малых государств с их немногочисленными сотрудниками находились в этом отношении в ином положении. Дэвис сообщает, что, когда Калинин нанес ему прощальный визит, тот сказал, что хорошо понимает: пребывание Дэвиса на новом месте – в Брюсселе – будет гораздо приятнее, чем в Москве. Калинин понимал, что дипломатическая жизнь в Москве вряд ли была особенно приятной и продуктивной, поскольку контакты между советскими чиновниками и дипломатическим корпусом в целом были не такими оживленными, как в других странах. Дэвис ответил, что он полностью согласен с Калининым, что дипломатический корпус в Москве находится в сложном положении. Это наносило ущерб не только дипломатическому корпусу, но и советскому правительству; непонимание ситуации в Советском Союзе, которое проявили некоторые дипломаты и министры иностранных дел, может быть устранено только в том случае, если руководящие круги лучше узнают друг друга посредством личных контактов.
По мнению Калинина, причина такого положения дел в следующем: русский народ считал, что его окружают агрессивные и враждебные государства, и это было главной причиной отсутствия свободного общения с дипломатами. Другая причина заключается в том, что ответственные деятели в Советском Союзе принадлежали, в отличие от некоторых капиталистических стран, к «первому поколению», они работают весь день и у них нет времени на праздничные обеды и светские мероприятия, к которым привык дипломатический корпус.
Я привел здесь высказывания Калинина из книги Дэвиса, потому что они объясняют и описывают ситуацию в Москве так, как я ее пережил сам.
«Еще одной особенностью здешних условий, – продолжал я в своем отчете от 18 июня 1940 года, – является полное отсутствие контактов с русскими, занимающими неофициальные должности. На самом деле здесь вообще нет никаких неофициальных лиц, потому что все зависят от государства, „подчиняются короне“. Здесь нет „обществ“, существующих в других странах мира, где дипломаты встречаются с официальными лицами и другими людьми, где они узнают косвенно или напрямую, что происходит и что „носится в воздухе“. В результате дипломатический корпус здесь образует замкнутый круг, изолированный от внешнего мира. Это также означает, что знания местной ситуации и ее развития в дипломатическом корпусе, по-видимому, совершенно недостаточно. Так же недостаточно у них информации о политике Советского Союза, она поступает только из „Правды“ и „Известий“. Поэтому разговоры здесь очень поверхностны и полны предубеждений. Когда мы беседовали на эту тему с одним посланником, он рассказал, что с удивлением услышал в компании дипломатов в искаженном виде свою же историю, которую ранее рассказал кому-то из коллег.
Посольство Германии, по-видимому, лучше всего информировано об общих политических вопросах, что, конечно, объясняется нынешними отношениями Германии и Советского Союза». Договор от августа 1939 года был в силе. Однако немецкие дипломаты были крайне осторожны в высказываниях. Осенью 1939 года посольство Германии было убеждено, что, если не будет заключен договор, Советский Союз начнет войну против Финляндии, и эта точка зрения, к сожалению, оказалась верной. Между тем большинство других дипломатов считали войну невозможной.
Работа дипломатов – информировать свои правительства о том, что они слышат. Иногда требуются немалые усилия, чтобы найти что-то достойное внимания, чем стоит поделиться. В Москве, даже в большей степени, чем где-либо еще, источником информации служили беседы между дипломатами, часто исходящие лишь из собственных догадок и предположений, возможно основанных на газетных статьях и новостных сообщениях, а также на радиопередачах. В подобных условиях легко возникали и распространялись слухи. Летом и осенью 1940 года Финляндия стала предметом самых разных слухов, которые активно циркулировали в московском дипломатическом корпусе. При этом никто не преследовал злого умысла. Напротив, наша страна пользовалась в дипломатическом корпусе всеобщей симпатией, а грозившие нам опасности вызывали подлинную обеспокоенность. Мне не рассказывали всех слухов напрямую, но мой ближайший друг среди дипломатов Ассарссон держал меня в курсе. Такое распространение слухов – если не сказать сплетен – в дипломатических кругах, с которыми у меня уже был не очень приятный опыт в Хельсинки, когда я работал банкиром, – печальное явление в кризисные времена, но с этим ничего не поделаешь.
Как я заметил, из бесед с дипломатами мало что можно извлечь конкретного, поскольку они не говорят о том, что знают лучше всего, – о ситуации в своей стране. Как правило, с дипломатом не стоит говорить о его собственной стране, поскольку о ней он говорит только хорошее, о плохом он либо умалчивает, либо его приукрашивает. Так, в конце мая 1940 года тогдашний посол Румынии Давидеску заверил меня, что Румынии нечего опасаться Советского Союза в бессарабском вопросе, тем более что Молотов незадолго до этого в