Вопрос о Бессарабии был к тому времени решен в договоре между Советским Союзом и Германией от 23 августа 1939 года. Не стоит думать, что посланник Румынии в Москве не был в курсе происходящего, но понятно, что ему не хотелось выкладывать мне свои плохие предчувствия, и он твердо заверил меня, что Румынии нечего бояться.
Учитывая условия Москвы, представительские мероприятия и светская жизнь дипкорпуса были скромнее, чем в западных странах. Молотов и другие высшие должностные лица редко принимали приглашения, и, как уже упоминалось, неофициальных русских салонов не существовало. Таким образом, светская жизнь в основном ограничивалась дипломатическим корпусом. Поэтому представительские функции в Москве выполнять было легче. Мы с женой свели их к минимуму. Внимательное чтение газет и журналов, знакомство с наиболее значимой русской советской литературой отнимали у меня все оставшееся после работы и многочисленных забот время. К сожалению, мне не удалось углубиться в русскую советскую художественную литературу, хотя художественная литература – один из лучших способов понять душу и условия жизни народа. С другой стороны, мы с женой ходили на оперу и балет, которые были на высоком уровне. Министерство иностранных дел иногда приглашало дипломатический корпус на музыкальные мероприятия. Мы также не упустили возможность посетить московские художественные и другие музеи.
В годовщину Октябрьской революции, 7 ноября, Молотов дал большой прием членам дипломатического корпуса в великолепных банкетных залах Наркомата иностранных дел, который, насколько я понимаю, был бывшим дворцом известного московского магната и промышленника Морозова, по названию улицы именуемым Спиридоновка. Присутствовали также ближайшие соратники Молотова Вышинский, Деканозов и Лозовский, а также маршал Тимошенко и другие высокопоставленные армейские командующие. Вечерний прием был запланирован на 22:00, в 23:00 началась музыкальная программа, а после его окончания в 00:30 ночи все сели за стол, чтобы насладиться обильным ужином из множества хороших блюд и напитков – вина были только русские. После ужина в 3:30 утра начались танцы, которые продолжались до раннего утра. Большевики остались верны старой русской традиции поздно ложиться спать.
Первой задачей нового посланника является посещение своих коллег – дипломатических представителей других стран. Во время моих первых визитов большинство дипломатов говорили красивые слова и произносили почти праздничные речи о финской войне. «Но нет причин придавать этому большое значение. Большие события в Европе отодвинули финскую локальную войну на второй план», – написал я в своем докладе. Из своих заметок я хотел бы добавить следующее:
«Большинство дипломатов поражены военной слабостью Англии и Франции и их недальновидностью. Очевидно, ослепленные своим великим прошлым, Англия и Франция – как мне говорили, и, по-моему, справедливо, – проводят более масштабную политику, чем это позволяют их вооруженные силы. Особой критике подвергаются щедрые обещания (Чехословакия, Польша, Норвегия, Бельгия, Голландия), которые не удалось выполнить. „Вам повезло, что у англичан не было возможности вмешаться в ваши дела. Что бы с вами тогда стало?“ – сказал венгерский посол. С другой стороны, силу Германии недооценивали. Вина за это лежит в основном на немецких эмигрантах, которые повсюду распространяли слухи о слабости Германии. Это заявление венгерского посла, по моему мнению, верно – русские эмигранты также в значительной степени повинны в недооценке Советского Союза».
После того как в конце апреля мы переехали в собственное здание миссии, нам также удалось решить кадровый вопрос. Старшим дипломатом финского посольства в Москве был опытный и знающий свое дело советник миссии, с осени 1939 года работавший нашим секретарем, Нюкопп. Посланник Хаккарайнен, который прекрасно говорил по-русски и очень хорошо знал Россию, особенно Москву, вернулся в Хельсинки. На ответственную должность военного атташе я предложил офицера в звании полковника. На эту должность был назначен полковник Люйтинен. Оставшиеся вакансии государственных служащих и сотрудников также были заполнены летом. Были определенные трудности, поскольку требовалось знание русского языка, по моему мнению, без них невозможно удовлетворительно выполнить поставленные задачи.
В середине октября 1940 года в Москву для оказания мне помощи прибыл советник-посланник П.И. Хюннинен, наш бывший посол в Таллине (Ревеле). Я был очень этим доволен. Я знал его еще раньше как опытного и уравновешенного человека, и давно знал его как опытного рассудительного человека, а также как хорошего друга. Хюннинен был моим помощником в Москве вплоть до моего отъезда, а затем – поверенным в делах до начала войны[63]. Мы с ним подробно обсуждали все важнейшие дела и политику, и между нами никогда не возникало разногласий.
Глава 17
Выполнение мирного договора
Реализация мирного договора породила множество вопросов, требовавших быстрого прояснения. Так что у нас было много работы. Я часто навещал Молотова в Кремле, иногда каждый день, иногда раз в два дня, а в перерывах – его первого заместителя Деканозова. Нередко встречи длились по несколько часов. Русские всегда ложились спать поздно. Меня это не беспокоило, потому что я тоже.
В связи с мирным договором предстояло решить ряд других вопросов, в основном экономических. Еще во время мирных переговоров мы предлагали, чтобы новый договор касался и экономических вопросов, но Молотов хотел оставить это для особых переговоров.
Первым шагом было обозначение новой границы на карте и ее демаркация на местности. Согласно статье 2 мирного договора, к работе должна была приступить смешанная комиссия, образованная в течение десяти дней со дня подписания договора. С финской стороны ее председателем был назначен командир бригады Илмари Бонсдорф, а с советской – комдив Василевский. Кроме того, в состав комиссии вошли еще по три представителя от каждой страны. Мы также согласовали сроки завершения демаркации границы – сначала на южном участке и несколько позже на северном.
Во избежание пограничных инцидентов мы предложили до урегулирования границы оставить между войсками обеих стран нейтральную полосу шириной 2 километра. Однако Молотов с этим предложением не согласился, он считал, что это