«А всё не так уж плохо», – подумала я, сидя в повозке вместе с дремавшей тётушкой Эа.
Послушно отсидев утреннюю службу, я уже так же послушно прошла в исповедальню и очень удивилась, услышав совершенно незнакомый голос, который предложил мне облегчить душу и рассказать о грехах.
Это был не синьор Тиберто делла Банья-Ковалло.
Я подавила желание заглянуть в соседний кабинетик. Вдруг там настоящий священник? Ещё обидится. Покаянно отчиталась о злости на жадных клиентов, о раздражении на ленивых работников, на то, что выругалась дважды, когда сломалось колесо на колодце и когда подгорела рыба, которую я готовила к ужину.
Грехи мне милостиво отпустили, ни о чём расспрашивать не стали, и я вылетела из церкви, как на крыльях.
Свобода!..
Неужели, синьор Медовый кот отбыл в Милан? А почему бы и нет? Выяснил, что я ни в чём не виновата, получил по физиономии, подумал и решил, что лучше с Сан-Годенцо не связываться…
– Хорошее настроение? – спросила Ветрувия, посмеиваясь, когда я начала напевать, сидя в повозке.
– Замечательное! – сказала я и тоже засмеялась. – Между прочим, я вспомнила ещё один интересный рецепт, и в ближайшее время мы его опробуем.
– Как хорошо на душе после встречи с Богом! Даже душа поёт, – раздался вдруг голос позади, и принадлежал этот голос не кому-нибудь, а синьору Медовому коту.
Мы с Ветрувией рывком оглянулись, она натянула вожжи, тётушка Эа сонно повалилась на меня и что-то забормотала.
Миланский аудитор восседал на каурой кобылке, прикрывался широкополой шляпой – то ли прятался от солнца, то ли прятал побитое лицо.
Выглядел он уже не так ужасно, как при нашей последней встрече, но ссадины ещё не сошли, да и синяки хоть и поблекли, всё ещё были заметны.
– Что это с вами, синьор? Что с вашим лицом? – неосторожно спросила Ветрувия, открыв от удивления рот.
– Упал, – ответил ей аудитор с любезной улыбочкой и обратился ко мне: – Возвращаетесь домой обновлённой и очищенной, синьора?
– Вашими молитвами, – пробормотала я.
Не уехал. Ещё здесь. И неспроста догнал нас.
Я чувствовала, что неспроста.
– Слышал, вы уволили двух отличных работников? – доброжелательно поинтересовался синьор Медовый кот, подгоняя кобылку.
Теперь он ехал вровень с нашей повозкой и явно был настроен поболтать.
– Они сами ушли, – пожала я плечами.
– Ах, вот как, – он улыбнулся ещё шире. – Я тут брал у вас одну любопытную книгу… Вот, возвращаю, – он вынул из седельной сумки мою книгу про варенья.
– Благодарю, – я взяла книгу и прижала её к груди.
– Значит, работники ушли сами? – продолжал аудитор, поглядывая на меня из-под широкополой шляпы. – Но я слышал, вы вместо них наняли ещё трёх?
– Да, всё верно, – подтвердила я голосом монашки.
– Дела, значит, хорошо идут? – старался поддержать беседу синьор Кот.
– Да, с Божьей помощью, – я отвечала коротко, показывая, что разговаривать не намерена.
– Если вы не против, я хотел бы осмотреть вашу виллу, – сказал аудитор так ласково, словно замурлыкал. – Вы ведь позволите?
– Вы такой мужчина, которому невозможно оказать, – сказала я, пожимая губы.
Ветрувия сразу притихла и сгорбилась, подхлестнув лошадь, и только тётушка Эа встрепенулась и безмятежно сказала:
– О да! Очень видный мужчина! А наша Апо такая красавица! Правда, синьор?
Я так и подскочила, с возмущением уставившись на неё, а вот господин аудитор с удовольствием подхватил:
– Согласен, синьора! От всей души согласен с вами! Все в округе только и говорят о красоте синьоры Аполлинарии, и я сам, воочую убедился, что слухи оказались верными.
– И красавица, и умница, – продолжала напевать тётушка Эа, хотя я взглядом просила её замолчать.
– То, что умница – несомненно, – с готовностью сказал синьор Кот. – Редко встретишь в женщине такую дальновидность и хватку! Как она умело продолжает дело мужа!..
– Ой, бедняга Джианне и вполовину не был таким, как наша Апо, – так и просияла тётушка. – Он всё равно был простоват. Но добрый, так жену любил… – она вздохнула и покачала головой. – Хотя, нашу Апо невозможно не любить, она и раньше была красавицей, а после смерти бедняги Джианне и вовсе расцвела! А уж как прибрала его дело к рукам!.. Мы сейчас и лошадь прикупили, и повозку, да ещё и работников нанимаем. Вот так-то синьор. Кто бы мог подумать, что Апо на такое способна? Поглядишь – совсем другой человек…
Я похолодела, хотя солнце подбиралось к полудню, и было уже жарко.
На моё счастье наша обычно смирная лошадка Фатина вдруг взбрыкнула, мотнула головой и рванула в сторону – с дороги, прямо в овраг. Повозка опасно накренилась…
Ветрувия с силой натянула вожжи, пытаясь удержать лошадь, синьор Банья-Ковалло поспешил прийти на помощь и схватил Фатину под уздцы, останавливая.
Лошадь испуганно зафыркала, и под этим двойным напором остановилась.
– Фу ты! Как я перепугалась! – выпалила Ветрувия, вытирая рукавом пот со лба.
– А что произошло? – спокойно спросила тётушка Эа, глядя на меня невинными глазами.
Я тоже испугалась – то ли того, что мы чуть не опрокинулись, то ли того, о чём она тут наболтала. Поняла ли она сама, что сказала? Особенно про «стала другим человеком».
На моё счастье, синьор Кот переключил внимание с разговоров на лошадь.
– Наверное, шлея под хвост попала, – сказал он, осторожно отпуская Фатину.
– Или вы напугали её тем, что едете рядом, – сердито отозвалась Ветрувия. – У нас деревенская лошадь, синьор. Она пугливая! Извольте ехать либо позади, либо впереди!
Миланский аудитор послушно приотстал, и я с облегчением перевела дух.
– Привязался… как навозная муха! – пробормотала моя подруга, и я была с ней абсолютно согласна.
Всю дорогу я затылком чувствовала пристальный взгляд синьора Медового Кота, и от этого мне было совсем не по себе. А вот тётушка Эа как ни в чём не бывало оглядывалась и приветливо ему кивала, приглашая продолжить беседу. Мне приходилось отвлекать общительную и болтливую синьору разговором. Она на время забывала об аудиторе, но стоило мне хоть немного ослабить внимание, как тётушка Эа тут же снова оглядывалась.
Но если путь до виллы был настолько неприятным, то прибытие показалось мне и вовсе