– Опасное заблуждение… – попробовал возразить аудитор.
– Заткнись! – бросила я ему, и он замолчал, приподняв озадаченно брови. – А ты слушай меня дльше, – я снова обратилась к адвокату. – Ты верил, что я смогу победить в кулинарном состязании. А я верю, что ты разобьёшь их в суде в пух и перья. Что же касается меня… знаешь, на моей родине говорят: русские не сдаются! Вот и я не сдамся. Хоть что они пусть делают, а я говорю, что невиновна, и никогда не пойду с ними на сделку! Потому что те, кто предлагает подлость – они подлецы! Шантажировать тебя мною – подлость! И если ты им уступишь, то я… я тебя презирать буду, Марино Марини! Так и знай! Ты тогда очень меня разочаруешь!
– Да что за бред вы несёте, синьора, – почти всплеснул руками аудитор. – Марино, проявите благоразумие и не слушайте женщину. При всей её деловой хватке, она всё равно глупа, как курица. Какие русские?.. Какие подлости? Я предлагаю вам положение в обществе, покровительство герцога и…
– Отказываюсь, – сказал Марино, глядя мне прямо в глаза. – Никакого Милана, никакого покровительства мне не надо. Я остаюсь здесь и буду защищать эту женщину всеми силами и средствами. А если снова придут германцы, или появится другой враг, то мы, в Сан-Годенцо, снова дадим отпор. С оружием в руках.
– Браво! Синьор Марини, браво!! – заорали заключённые наперебой и принялись хлопать, улюлюкать и долбить чем-то по металлическим прутьям решёток.
Шум поднялся такой, что когда миланский аудитор пытался говорить, его просто не было слышно.
– Ты – мой герой! – сказала я с придыханием, глядя на Марино и чувствуя, что слёзы вот-вот польются.
Тут по закону жанра следовало, чтобы благородный рыцарь поцеловал прекрасную даму, но рыцарь был слишком благороден, и он всего лишь прижал меня к себе, схватив за затылок, запустив пальцы мне в волосы, и сжимая в объятиях так крепко, что казалось удивительным, как он меня не раздавил.
Краем глаза я заметила, как синьор Медовый Кот с досадою взмахнул лапкой… вернее, рукой. Он что-то сказал перед тем, как уйти, но я не расслышала. Вернее, расслышала только окончание фразы:
– …вы все обречены!
Услышал ли это Марино, я не знала. Но говорить с ним об этом не хотелось, и я не стала. Пусть Медовый Кот мяукает, что хочет. Марино верит мне, а я верю ему. А с остальным мы справимся.
Я была такая уверенная и решительная, что мы преодолеем всё, но проблемы начались сразу с утра. Проблемой оказалась даже такая мелочь, как утренний моцион. Очень непросто сходить в туалет, когда рядом с тобой находится мужчина мечты, и нет даже ширмочки, чтобы закрыться. То, что в соседних камерах бодро переговаривались мужчины, тоже утреннего умиротворения не добавляло.
Конечно, Марино повёл себя, как настоящий рыцарь, и отвернулся, но понятно же, что это совсем не то впечатление, какое я хотела бы на него произвести.
Сгорая от стыда, я привела себя в порядок, ополоснула лицо, плеснув в горсточку воды из кувшина. Есть не слишком хотелось, но Марино настоял. Суд мог затянуться на несколько часов, а то и до позднего вечера, и вряд ли разрешат сделать перерыв на обед. Если только для судьи. Но судья вполне может поесть во время судебного заседания, а вот участники себе этого позволить не могут.
После ночи в тюрьме моя белоснежная кружевная косынка выглядела совсем не белоснежной. Я повязала её наугад, чтобы хоть немного прикрыть растрёпанные волосы. Фартук, который вчера сравнивали с ангельскими крылышками, тоже был помятый и замызганный. Я сняла его и свернула, сунув под мышку. Корзину с едой пришлось оставить – об этом распорядился надзиратель Якопо, который пришёл, чтобы выпустить нас с Марино и передать под конвой.
Под конвой отдавали, конечно же, только меня, но Марино шёл рядом, так что мы с ним смотрелись, как злостные соучастники.
Пока мы шли по коридору, заключённые желали нам удачи и призывали на нас благодать небес, святого Амвросия, святой Агаты, святого Павлина Ноланского и всех святых, которых только могли припомнить.
На выходе из тюрьмы Якопо, стесняясь и бормоча извинения, протянул моему адвокату тяжёленький кошелёк, в котором стукнули монеты.
Из бормотания было понятно, что это – деньги, которые надзиратель получил, продав ночь со мной.
– Здесь все? – не удержалась и съязвила я.
Он густо покраснел и забормотал что-то о выпитом вине и закуске.
– Сохрани их. Пусть пока побудут у тебя, – сказал Марино тоном строгого папочки.
Якопо старательно закивал и поспешил убраться с глаз.
– Надо было сразу забрать, – проворчала я.
– Сейчас не время думать о деньгах, – ответил Марино, и мне стало почти так же стыдно, как Якопо.
Несмотря на ранний час, площадь была забита народом. Наше появление встретили приветственными криками, от которых я сначала испуганно шарахнулась, налетев на Марино. Я подумала, что на нас сейчас нападут, но сразу же зазвучали песни – пели про отчаянных парней из Сан-Годенцо, про не менее отчаянных красоток, и было такое ощущение, что ожидается не суд над бедной вдовой, а общегородской, а то и национальный праздник.
Впрочем, у этих людей было не слишком много развлечений в жизни. Ярмарки да суды. Но мы, вот, устроили ещё и кулинарное состязание. Разбавили, так сказать. На свою голову. Вернее, на мою голову.
Я высматривала в толпе Ветрувию, но её не было видно. Зато в первых рядах стоял маэстро Зино.
Пока мы шли до здания суда, он успел рассказать мне, что «Манджони» – «эти негодяи!», отказались снимать вывеску, хотя проиграли в честной битве. И даже поставили стражу, чтобы вывеску не сняли ночью, потому что люди так и порывались восстановить справедливость.
– Синьор Марини! Вы уж постарайтесь! – умолял на ходу хозяин остерии, молитвенно складывая руки. – Спасите мою Дольчеццу от этих стервятников!
– Маэстро! – так и подпрыгнула я. – Вообще-то, Дольчецца – она ничья! Она своя собственная!