— Вчера предложено мне было явиться поутру, и я явился. Один из вас мне обещал вчера, что утром сообщит мне время, когда я встретиться смогу с домоуправом. Я знать хочу, когда назначат час!
Это его поведение ошеломило секретарей, и они стояли в нерешительности и переглядывались, а Ратибор, воспользовавшись их заминкой, вошёл в приёмную и, найдя вчерашнего секретаря, подошёл к нему весьма близко и, заглядывая в его лицо, поинтересовался:
— Так вы мне сообщите время иль снова ждать предложите до завтра?
— Чего ты орёшь-то? Откуда я знаю?! — воскликнул тот немного озадаченно. — Я сам не знаю… Болеет домоуправ, и мне не сказали, когда выздоровеет, — и он, приходя в себя от первого удивления, продолжил: — Орёт ещё такой, обнаглел уже, гой хренов.
На что юноша ему и говорит, вернее, едва не кричит ему в лицо:
— Мне надоели ваши оскорбления! Вы всё ещё никак не уясните, что я здесь представляю славный род и что моё долготерпенье — не признак слабости, а признак доброй воли, которую вы топчете со смехом. Я хамство ваше долго покрывал, но вот теперь уже терпеть не стану; сегодня же я сообщу начальству, что вопиющее терплю пренебреженье, ничем не спровоцировав его. Вам ясно, что теперь в ответе вы за каждую насмешку надо мною?
— Да не знаю я, когда появится Бляхер, — восклицал опять растерянный секретарь, на этот раз уже без какой-либо наглости, а скорее с обидой.
Возможно, это и было нужно Свиньину, и он деловито продолжил, чуть понижая тон:
— Раз нет домоуправа, я хотел бы увидеть тех, кто мне его заменит, кто будет компетентен в этом деле, кто будет в этом деле пол-но-мо-чен! Я знать хочу, когда уже случится акт передачи тела, за которым семейство Гурвицев меня сюда прислало. Мне отговорки слышать на-до-е-ло! Терпеть затяжек больше я не стану. И требую конкретного ответа: мне назовите дату ритуала, когда в бальзам уже погрузят тело, которое потом передадут мне. Коль вы не назовёте мне конкретной даты, я Гурвицам немедля сообщу, что тело мне отдать вы не хотите и что бессмысленно моё здесь пребыванье. Я изложил доступно, я надеюсь?
— Не знаю я дат!.. — восклицал секретарь всё ещё обиженно, — Откуда я могу их знать? Я просто первый секретарь управдома, я сообщу в Верховный раввинат, что ты тут устраиваешь… — тут он передумал говорить очередную грубость и закончил: — …что ты настаиваешь на датах.
— В Верховный раввинат? Хорошая идея, — Ратибор сразу стал мягче, — того я жду с великою надеждой. Возможно, мудрецы решат проблему эту. Я в случае таком прощаюсь с вами, но завтра поутру приду сюда и буду услышать рад какую-либо новость, которая подвинет дело с места.
После он поклонился и вышел. Все секретари как один провожали его взглядами, полными ненависти, но вот только никто на этот раз не хихикал ему в спину и вообще, пока он не покинул приёмную, не издал ни звука.
«Притихли идиоты злые, и хорошо, теперь пусть разговор наш начальству своему передадут! Пусть те уже поймут, что дело нужно сделать, пусть наконец принять решатся то, давно уже что стало неизбежным».
Он вышел на улицу, и ему стало немного легче; теперь и мысли о нежданно приехавшем старшем коллеге уже не были так неприятны. И шиноби покинул поместье и быстрым шагом направился в одну забегаловку, где позавтракал шавермой с жирной барсулениной и чаем. Завтрак был питательный и вкусный. И его настроение улучшилось ещё немного. Конечно, молодому человеку хотелось быстрее встретиться с резидентом, но днём этого сделать было никак нельзя, нужно было ждать темноты, тем более что к нему опять было приставлено наблюдение, и сегодня за ним следила усердная женщина, которую он легко узнавал на улице по заметной величины заду, хотя та всё время меняла облик.
В общем, у него было время, чтобы заскочить домой к Люциферу Левитану, хотя он сам был ему не очень нужен. Сейчас юноша хотел потолковать с учёным, чтобы, как говорится, из первых уст, в приватной обстановке выяснить, что тот думает о тетрадях в частности и о дальнейших перспективах дела вообще. И вот, меньше чем через полчаса, шиноби стоял у дома доносчика и стучал в дверь. Как это ни странно, ему открыли почти сразу, и открыл дверь сам Левитан.
— А, синоби, вы?
— Я вижу, вы не на работе? — удивился юноша.
— Да неохота что-то… устал… — отвечал ему Лютик и морщился; он был трезв, небрит и в плохом настроении, — никуда эта работа на хрен не денется, всё равно её всю не переделать, дураков и болтунов всех не вывести, как инквизиция ни старайся, так что пойду попозже сегодня. А вы чего ко мне?
— А я хотел с Бенишу поболтать. Надеюсь, я его застал, он дома?
— У себя, Моргенштерн всё равно до обеда его к себе не пускает. Эта сволочь дрыхнет, — отвечал юноше доносчик.
«И то не удивительно, раз ночью к нему телеги тайные приходят. Он до утра телеги принимает и отсыпается потом аж до полудня».
— Пойдёмте к нему, — говорит Левитан и приглашает юношу пройти. Они подошли к лестнице, рядом с которой красовалось одноногое чучело известного когда-то певца, и тут из-за двери на втором этаже раздался грохот. Левитан остановился и крикнул немного устало:
— Мама, ну что там у вас опять?
Но ответа не последовало. Левитан отошёл от лестницы и подошёл к двери. Он постучал: — Мамаша! — потом хмыкнул почему-то удовлетворённо. И когда юноша поднялся вслед за доносчиком, он услышал негромкое:
— Репрессии… Репрессии… Репрессии… Ку-ку-ру-за-а… — это говорила, чуть растягивая слова, мама Левитана.
— Мама, прекратите это! Мы его потом не выгоним, придётся приглашать раввина для ритуала, а это стоит денег… больших денег. Мама, вы слышите меня?
— Репрессии… Двадцатый съезд… Культ, культ, культ… — доносится из-за двери монотонное.
— Что происходит там? — интересуется Свиньин.
— А происходит там деменция у моей мамаши, эта старуха опять вызывает дух Хрущёва, — морщится Левитан. Он вздыхает.
— Хрущёва? — удивляется Ратибор. — Но зачем он ей?
— Да он один, кого она может вызвать, никто из нормальных к ней не является, понимают, с кем имеют дело, а этот шалопут и сам такой же, как и она, вот и приходит, таскается потом по дому. Пугает меня… — и когда Левитан, взглянув на юношу, понял, что тот не очень-то в это всё