— Почтеннейшие господа, хотел бы вам заметить, что я в своих речах не перешёл границ, а требовал лишь уваженья, которое должны секретари посланникам выказывать, вообще-то. Напомню вам, сюда явился я не прихотью своей, а повеленьем. Я домом Гурвицев доверьем обличён, я истый проводник их воли, блюститель их насущных интересов. И все те оскорбленья, что сыпали в меня секретари, летели в адрес знатного семейства.
⠀⠀
⠀⠀
Глава двадцать четвёртая
⠀⠀
Кажется, его ответ только раззадорил почтенных людей.
— Да плевать нам на этих Гурвицев! — воскликнул один из пришедших и для наглядности плюнул, едва не на рукав Свиньину. — Тьфу! Гурвицы! Тоже мне, великий дом. Сборище полугоев и шлюх!
В ответ на это Свиньин поклонился именно этому господину, а потом и говорит весьма холодно:
— Мне очень жаль, но этот инцидент в мои отчёты ляжет непременно, и, если ваш визит официальный, прошу вас, благородный господин, назвать мне вашу должность и ваше имя.
Вот такого поворота пришедшие от молодого человека не ожидали, теперь они стали приглядываться в некоторой растерянности или замешательстве, которое предполагало, что их визит не то чтобы совсем официальный. И больше всех был удивлён тот господин, который только что плевал на дом Гурвицев; теперь же он разводил руки и изображал удивление и обиду: нет, ну в самом деле, вы это видели? Этот гой вообще оборзел! И при этом имени своего этому наглому посланнику сообщать вовсе не спешил. И тогда Рене бен Абидор и говорит ему успокаивающе:
— Ой, да не переживайте вы, уважаемый Бен-цийон Зохар, ничего вам эти глубокоуважаемые Гурвицы, наши добрые соседи, не сделают, они же не звери какие-то. Подумаешь, плюнули вы в их посланника.
Но от такого успокоения Бен-цийон Зохар только рот раскрыл, затряс бородой, кажется, от возмущения. А юноша лишь кивнул головой: ну понятно, понятно. И тогда тот почтенный, у которого ещё не поседела борода, и говорит:
— Вообще-то, гой, мы пришли сюда не ругаться, а поговорить с тобою. А ты устроил тут ругань! Запугиваешь нашего уважаемого и мудрого Бен-цийон Зохара зачем-то. Вот не можете, вы, гои, без склок, дай тебе, подлецу, волю, так ты ещё и драку бы затеял.
— Я рад, что вы сюда пришли для мира, — замечает ему юноша.
И тогда «молодой» бородач продолжает:
— Да, мы вообще хотим установить с тобой хорошие отношения, а ты только и задираешься, как какой-нибудь арс (хулиган, гопник) кабацкий.
Тут, конечно же, юноша удивился, но исключительно про себя и вслух ничего не говорит, а вот самый почтенный, судя по бороде, в это время лезет в карман своих чёрных брюк и достаёт оттуда потёртый кожаный кошелёк, копается в нем, копается, перебирая мелочь, а уже накопав, вытаскивает из него пару монет и вальяжно протягивает их в сторону Ратибора, с таким расчётом, что тот непременно подставит свою ладонь, а почтенный кинет ему в неё деньги. Вот только… Свиньин вовсе не торопится подставлять свою руку. И тогда возникает некоторая пауза. Пауза неловкая, когда благородный бородач начинает сначала недоумевать над недогадливостью юноши, а после и сердиться понемногу: ну что же ты, дуралей? Бери же! И тут подключается Рене бен Абидор, он указывает пальцем на деньги, а потом тем же пальцем указывает на шиноби. И шепчет:
— Это тебе. Ну, что же ты?! Безрат Ашем (Господи!)! Да бери уже!
— Идиёт не верит, что это ему! — со смехом догадывается Бен-цийон Зохар. — Эти два шекеля тебе! Бери, раз дают, аль тифтах пех лэ-сатан (не выпендривайся, не искушай судьбу)!
— Ох, какие же они безмозглые! — замечает почтенный, всё ещё потрясая деньгами перед юношей. А потом начинает заглядывать в лицо молодого человека. — Или он слепой, что ли?
— Да нет же, ребе Гидьён, нет, слепого Гурвицы не прислали бы, это просто он идиёт! — замечает «молодой».
И лишь тогда Свиньин решает, что ему пора ответить:
— Щедрейшие из предобрейших, да, я прекрасно вижу эти деньги. И я прекрасно понимаю, что эти деньги для меня.
— Вот видите, он видит шекели, видит! — восклицает «молодой». — Просто не берёт их. Боится, наверное!
А премудрый ребе Гидьён только пожимает плечами в недоумении.
— Так что же ты не берёшь деньги? Ты, что, тупой? — интересуется «молодой». — Это ж деньги! — он трёт пальцами, визуализируя это прекрасное слово. — Шекели, шекели… Бери, это тебе, дурачок, и делать ничего тебе за них не нужно, мы это тебе не в ипотеку, не в кредит, не в долг даём, — он тут вздыхает, — уж не думал, что скажу это гою: ЭТО ТЕБЕ В ПОДАРОК!
«Бойся, шиноби, данайцев, дары приносящих, ну а тем более бойся людей благородных, что величают себя не иначе, как истинным людом! Эти уж будут похуже наивных ахейцев вместе с их знатным конём, деревянно-нелепым. Эти придут с договорами и векселями, их ипотеки, кредиты и быстрые займы так спеленают, что даже вздохнуть будет трудно». Юноша всё понимал, он уже принял решение.
— О премудрейшие, я это сразу понял, — чуть улыбаясь, отвечает ему Ратибор. — Вот только статус дипломата, посланника большого дома, подарков этаких не подразумевает. Я деньги эти не могу принять, как сильно мне того бы ни хотелось, как сильно ни нуждался бы я в средствах. Но я признаюсь честно вам, что тронут самим расположеньем вашим, и вашей щедростью, и вашей добротою. Жалею, что принять подарка не могу.
— Чего он говорит? — тут ребе Гидьён начинает вертеться из стороны в сторону, глядя на своих спутников с недоумением. — Он, что, не берёт деньги?
— Кажется, он отказывается, — говорил господин с недостаточно седой бородой и вроде как сам тому не верил.
— Что и говорить: на то они и гои, чтобы всечасно и публично обнаруживать своё вопиющее скудоумие, — со вздохом заявил Рене бен Абидор, с сожалением покачивая головой.
Но среди пришедших господ оказался один, который в эту простую версию не очень-то поверил, и был это тот самый любитель поплеваться и нелюбитель называть своё имя Бен-цийон Зохар; и когда все остальные продолжали удивляться гойской глупости, он и заявил вдруг:
— Ему мало, вот он и не берёт!
— Мало? — удивился бен Абидор искренне.
— Мало! — воскликнул «молодой». — Точно. Ему же мало! А вы говорили, что все гои тупые, вот вам и не тупой гой. Прошу вас, почтенные, любуйтесь. Почувствовал халяву, теперь будет из нас жилы тянуть.
— Жилы, какие ещё жилы? — не