— Меня учили не принимать необдуманных решений, и поэтому я попрошу у вас на размышление денёк. Прикину всё, обдумаю.
— Эх, дурак ты! — восклицает Тарас с обидой. — Ну чего тут думать? Чего? — тут он снимает с головы свою роскошную шапку и зачем-то показывает Свиньину на своё темя пальцем и спрашивает. — Вот это видишь?
Но юноша ничего не видит там, кроме головы с немного странной причёской в виде длинного клока волос, свисающего на правую сторону; юноша ищет шрамы или, может быть, татуировки, но ничего подобного там нет. И поняв, что Ратибор ничего разглядеть у него на голове не может, Тарас и говорит:
— Это чуб по-вашему! У нас его прозывают оселедец!
— Ах вот вы о чём! — понимает юноша. — Оселедец, значит.
— Так вот, — Дери-Чичётко постукивает пальцем по своему темени, — этот наш оселедец — то же самое, что пейсы у богоизбранных. Только у них две, а у нас один. Мы, считай, такие же умные, как и они. Ну, может, чуть-чуть поменьше. Улавливаешь, парубок? — он наконец надевает свою прекрасную шапку. — Так что ты будь покоен, со мной не пропадёшь. Нужно только сказать этому благородному козлолосю, хозяину тетрадей, что я твой товарищ, делов-то всего… плюнуть раз! Ну… что?
— Я сразу так и подумал на счёт вашей прически, — говорит юноша и встаёт; он кидает на стол монетку за цикорий и решает уйти, понимая, что коллега от него не отстанет, пока он не согласится.
— Ты, что, уходишь? — удивляется Тарас и смотрит на молодого коллегу с этаким прищуром знающего жизнь человека. — Толком ничего не сказав? Даже цикорий свой не допив?
— Моё время истекло, мне пора; дела, коллега, дела. Но я обязательно обдумаю ваше предложение. И сообщу о решении.
— Ты меня за нос водишь. Обещаешь-обещаешь, да всё откладываешь… В прошлый раз обещал, что сегодня, а сам так и не говоришь. Скажи уже, когда, — чуть ли не с раздражением требует Дери-Чичётко. — Дурачок, решись уже, времени-то у нас нет. — При этом он хочет ухватить молодого человека за руку, но тут-то ему в реакции и ловкости со Свиньиным не тягаться. Юноша легко уклоняется от захвата. И это уже смахивает на откровенную наглость. И тогда Дери-Чичётко заявляет с обидой: — Так себя щирые шиноби не ведут с товарищами, парубок, — он качает головой. — Не ведут. Не по-товарищески это. Вы, кацапы, все очень наглые и жадные, всё всегда себе тащите, всё под себя загребаете, вот потому вы и носите посконное исподнее, когда все цивилизованные люди давно носят исподнее исключительно кружевное.
«Кружевное исподнее? Даже не хочу думать, как выглядит этот мой коллега в кружевах. Хорошо, что я не ходил с ним в бани, — Свиньин поджимает губы. В общем, ему уже всё ясно. — А ещё хорошо, что мне доходчиво объяснили, как не позволять выкручивать себе руки, обучили, как не давать требуемых ответов под давлением».
Теперь Ратибору уже окончательно не хотелось иметь с этим человеком никаких дел, да ещё он вспомнил слова резидента о том, что Тараса нужно из Кобринского убрать, и понял, что старший товарищ был абсолютно прав насчёт Дери-Чичётко. И ещё вспомнил что Тарас взял у него деньги, чтобы добраться до дома, и никуда не уехал. В общем, настало время всё ему сказать, и юноша сказал по всей форме:
— В моих делах пока товарищ мне не нужен. Как будет нужен, я вам сообщу. Да и бельё из тонких кружев в профессии моей не очень-то удобно. В поскони нам, простым, привычней как-то будет; в дорогах средь болот, где лучший друг — копье, изящным кружевам, увы, мой друг, не место. На этом разрешите мне проститься, — он кланяется и надевает свою сугэгасу. Тут шиноби снова вспоминает слова Чингачгука, его предупреждение, которое тот через Свиньина просил передать Дери-Чичётко. Но почему-то юноша не захотел передавать его. И ничего более не сказал. А вот Тарас сказал ему сначала с угрозой:
— Ну, тоби решаты, гарный парубок, тоби решаты, — а потом вдруг стал читать стихи уходящему Свиньину в спину: — Никогда мы не будем братьями, ни по родине, ни по матери…[13]
Дальше юноша не расслышал, он вышел из заведения.
⠀⠀
⠀⠀
Глава тридцатая
⠀⠀
С одной стороны, было ему немного не по себе — он отказал коллеге; но с другой стороны, Свиньин почувствовал облегчение, как будто покончил с неприятным делом. Он был рад избавиться от такого компаньона, вот только… к угрозам Тараса юноша относился вполне себе серьёзно. Тот ведь и вправду мог устроить проблемы если не ему самому, то Сурмию уж точно. Да, нужно было как-то убрать Дери-Чичётко из Кобринского. Осталось только придумать как. А ещё он так и не позавтракал. И посему молодой человек поспешил в одну хорошо знакомую ему забегаловку, в которой готовили неплохую шаверму из мидий или из барсуленины. И там как следует позавтракал, хотя время уже шло к обеду. А после он отправился в дом Левитана и там опять застал только учёного Бенишу, сам доносчик был на работе. Где-то подслушивал, подглядывал по кабакам, базарам и трактирам. И, мило попрощавшись с матушкой Левитана, они с учёным отправились на край города. Причём Свиньин по дороге беседовал с Бенишу, задавая ему вопросы, и, выслушав Бенишу ещё раз, пришёл к выводу, что делу пора придать некоторый ход. Юноша решил уже прояснить или даже обострить немного ситуацию, он хотел знать, как поведёт себя Моргенштерн, да и инвестор Левинсон, когда Бенишу им объявит, что тетради имеют и научную ценность, и безусловный финансовый потенциал.
— Так вы об этом никому не говорили? — ещё раз уточнил Ратибор, вспоминая, что у учёного и проктолога установилась связь более тесная, чем простое знакомство. Ведь, по утверждениям доносчика, доктор только Бенишу забирал с собой в коляске после посиделок у Моргенштерна. О чём они там беседовали, пока ехали, можно было только догадываться. А Бенишу и отвечает молодому человеку с поспешностью:
— Нет-нет, только вам.
— Ну что ж, сегодня и расскажем, — рассуждает Свиньин.
А учёный ему и говорит:
— Вообще было бы неплохо вытащить мои записи из дома Моргенштерна, — он заглядывает в глаза юноше. — Знаете, я по ним смогу восстановить весь техпроцесс… Ну, если вдруг что-то пойдёт не так.
А ведь и вправду могло пойти; кто его знает, как поведёт себя Фриц Моисеевич, когда поймёт после бесплатной экспертизы, что