Те поднялись беспрекословно и пошли искать стол Ну и куда тут было деваться молодому человеку? И он пошёл к столу коллеги. И тот сразу протянул ему руку для рукопожатия, а потом спросил, взяв керамический сосуд:
— Плеснуть?
— Нет, благодарю вас, — ответил юноша, снял свою сугэгасу и сел напротив Тараса. — Я закажу себе цикория.
— А что ты такой кислый? — весело интересуется Дери-Чичётко, пересаживаясь на лавку Ратибора, при этом начинает весьма фамильярно трепать волосы молодого человека, чем немало удивляет того. Во-первых, такого даже сэнсеи юноши себе не позволяли с тех пор, как он прошёл в одиннадцать лет обряд инициации и стал носить оружие. Во-вторых, таким панибратским жестом тайный враг мог нанести на волосы своей жертвы какой-нибудь малоизвестный яд. А в-третьих, такое поведение было просто неприлично, и посему Ратибор отвел от своих волос руку старшего коллеги. Без грубости, но довольно твёрдо: не надо этого.
— Тю-ю… — удивляется тот, — а чего ты такой?
— Я в порядке, — отвечает ему юноша, весьма холодно. И смотрит на Тараса. Он прекрасно помнит просьбу-совет Сурмия насчёт этого человека и понимает, что сейчас ему предстоит серьёзный разговор. А пока заказывает себе у толстой официантки чашку цикория.
— Может, на работе що сталося? — всё так же по-приятельски интересуется Дери-Чичётко. И тут же продолжает с пониманием: — Там у мамаши, наверное, такие акулы, что сладу с ними нет? А ты вон… молоко ещё на губах не обсохло, они тебя там, наверное, за нос водят, как кутёнка, вот ты и киснешь.
О, как было неприятно молодому человеку слышать всё это. Тем более что в словах Тараса была доля истины. Но особенно раздражала Свиньина снисходительность старшего коллеги. Нарочитое подчёркивание его молодости и проистекающей отсюда некомпетентности. Слава Богу, что тут ему принесли цикорий, и он отпил из чашки.
— А ты не кисни, парубок, — продолжает Дери-Чичётко почти ласково, — не кисни. Ты скажи дяде Тарасу, что там у тебя за проблемы, может, я и подсоблю чем, может, совет дам, может, что сделаю, на что у тебя духу не хватает, — тут он склоняется к юноше и тихо произносит: — Ну, говори.
«Ну, мне только этого и не доставало, чтобы этот ловкач ещё и про мои дела при дворе узнал! Тогда точно от него спасу не будет». И он отвечает собеседнику сухо:
— С работой у меня всё в порядке.
— А ты колючий… — Тарас смеётся и покачивает головой в стиле: ну ты погляди на него, а! И продолжает: — Вон как нахохлился, — он было снова хотел потрепать юноше волосы, но тот успел поднять руку: не надо меня трогать. — О! И тронуть его не смей. Эх, парубок. Я, понимаешь, к нему со всем сердцем, помочь хочу, а он: «у меня всё нормально». Ну ладно, как знаешь, — и тут коллега вдруг меняет тему: — Ладно, не хочешь о своих делах говорить, давай поговорим о наших.
— О наших делах? — удивляется Свиньин. И ставит чашку с цикорием, не сделав из неё глотка. — О каких это наших?
— Ну как же, ты, что, хлопец, позабыл, что ли? Ты же вчера был там, у Моргенштерна, вы там всё обсуждали — тетради и дела всякие.
«Ну и кто же ему всё это рассказывает? Хвоста за мной не было точно!». Впрочем, это был риторический вопрос; конечно же, о всех делах ему рассказывал Левитан. Уж из него-то Дери-Чичётко мог запросто вытрясти любую информацию. А Тарас и продолжает:
— И вот что я тебе скажу, гарный парубок: ты ещё молод, да и красив, но ума у тебя пока мало, а там собрались истинные господа, они тебя скоро разжуют и выплюнут. Ты и понять ничего не успеешь. Уразумел? А? — и так как Ратибор не ответил, старший товарищ говорит дальше: — Хлопчик: пока этот инвестор не внёс в ваше дело денег, тебе же самому выгодно меня в это дельце подтянуть. Вот подтянешь, тогда мы и запануем. Чуешь? Мы их там всех навертим, накрутим, вдвоём-то, не гляди, что они все кровные, а мы с тобой нет, мы тоже, брат, не гои галимые, мы тоже из приличных людей… Мы всё устроим в лучшем виде, и потом никто нам… никогда… не простит нашего богатства. Ты только меня в это дело введи, понимаешь? Придём, и ты скажешь, что я твой партнёр и товарищ, что у нас, у шиноби, так принято. И мы гарантируем будущему предприятию двойную защиту и протекцию, ну, в том смысле, что если кто-то будет мешать делу, мы быстро всё уладим. Но это нужно успеть сделать до того, как инвестор внесёт лавёхи, иначе потом уже начнутся все эти акции-шмакции, акции такие, акции сякие, доли, проценты, АйПиО с аудитами, тут у богоизбранных целая наука, их потом с этим всем уже не взять будет, — тут Тарас машет рукой; он вообще убедителен, и его слова кажутся юноше вполне разумными, — там уже так просто в дело не сможем меня ввести. Так что давай всё сделаем сегодня, пока этот ваш доктор деньги не внёс.
«Он даже знает, что проктолог ещё не внес деньги в предприятие. О Господи! Как же заставить этого Левитана не болтать лишнего?». И только одна мысль на этот счёт приходила в голову к юноше. А ещё, слушая старшего товарища, он и вправду начал волноваться об истекающем времени. И что Тараса нужно ввести в дело потому что тот так прекрасно объяснял свою необходимость в предприятии. Вот только у Ратибора давно, как говорится, с молодых ногтей, был выработан аналитический блок от манипулирования. Уж постарались учителя, втолковали ему. Иногда на болезненных примерах втолковывали, чтобы наука лучше «заходила». И одним из первых правил этого блока было: «Если тебя настоятельно просят принять важное решение немедленно — не принимай его. Возьми время на обдумывание. На анализ. Кто бы и как бы ни настаивал. И уже через десять минут размышлений в спокойной обстановке без прессинга ты увидишь стороны дела, о которых и не подозревал, и опасные углы, которых только что не было заметно».
А Дери-Чичётко сидит, ждёт его ответа, брови свёл кустистые свои, внимательно глядит на Свиньина, и хоть под этим взглядом